|
![]() |
![]() |
|||
ПРАВОСЛАВИЕ.RU |
Подвижники благочестия
|
|||
Об архиепископе Димитрии (Самбикине).
|
![]() |
Архиепископ Димитрий (Самбикин) |
В 1856 году был опубликован труд протоиерея Димитрия Вершинина «Месяцеслов Православно-Кафолической Восточной Церкви». В 1855–1859 годах – 12 томов «Житий святых Российской Церкви. Также иверских и славянских и местно чтимых подвижников благочестия» А.Н. Муравьева. Архиепископ Филарет (Гумилевский) составил 9 книг под названием «Русские святые, чтимые всей Церковью или местно: Опыт описания жизни их», затем 12 томов «Житий святых, чтимых Православной Церковью, с сведениями о праздниках Господских и Богородичных и о явленных чудотворных иконах». Археографическая комиссия предпринимает издание Великих Миней Четиих святого митрополита Макария. С 1884 года в Москве начинают издаваться составленные Д.И. Протопоповым 12-томные «Жития святых, чтимых Православною Российскою Церковию, а также чтимых Греческою Церковию, южнославянских, грузинских и местно чтимых в России». В начале XX века выходят материалы о непрославленных святых – «Жизнеописания отечественных подвижников благочестия XVIII и XIX веков».
В этом весьма обширном ряду агиографических изданий особое место занимает труд святителя Димитрия (Самбикина) – «Месяцеслов святых, всею Русскою Церковию или местно чтимых, и указатель празднеств в честь икон Божией Матери и святых угодников Божиих в нашем отечестве», 14 томов которого (12 по месяцам и 2 дополнительных) были напечатаны в 1878–1907 годах. «Месяцеслов» святителя Димитрия (Самбикина) – творение уникальнейшее по полноте и многоплановости сведений о русских святых, в том числе и о местночтимых, о святых мощах, иконографии, крестных ходах, службах, а также о многих святых Вселенской Церкви с точки зрения их почитания на Руси. Особое внимание святитель Димитрий уделил неканонизированным подвижникам благочестия, благодаря чему составленный им «Месяцеслов» и в наше время сохраняет научное и практическое значение, особенно при подготовке новых канонизаций. Кроме того, в «Месяцеслов» были включены и обрядово-этнографические сведения, фольклор, и даже фенологические заметки, так что этот труд является ценнейшим, а подчас и единственным источником для историков-краеведов.
«Месяцеслов» стал итогом многолетних кропотливых изысканий владыки Димитрия. Выходу его томов предшествовали многочисленные публикации в периодике: статьи, заметки, иногда очень маленькие, но содержащие чрезвычайно интересные сведения и подробности о том или ином святом, храме, иконе, храмовом празднике или истории какой-нибудь местности. Все эти статьи и заметки, а также отдельные издания группируются в несколько географически привязанных «комплексов»: о Воронежской епархии – родине владыки, месте его первого священнического служения, а в 1881–1886 годах и ректорства в Воронежском духовном училище; о Тамбовской епархии, где в 1872–1880 годах он служил был ректором семинарии; о епархиях Нижегородской, затем Тверской, которыми управлял владыка Димитрий: Нижегородской – в 1887 году в сане викарного епископа Балахинского, а Тверской – с 1896 по 1905 годы в сане епископа Тверского и Кашинского.
Такой труд владыки Димитрия, как, к примеру, «Указатель храмовых празднеств в Воронежской епархии», вышедший четырьмя выпусками в Воронеже в 1884–1886 годах, современников поражал объемом накопленного материала. Еще бы! Ведь «Указатель» содержал сведения о 994 монастырских, приходских, кладбищенских и домовых храмах. Сообщалось не только о времени их постройки, но и о средствах, употребленных на постройку, именах строителей, истории причтов. Сведения эти собирались по архивам и документам, присылались сельскими священниками в «Воронежские епархиальные ведомости», редактором которых был отец Димитрий, тогда еще архимандрит. Своей горячей увлеченностью отец Димитрий «заразил» многих. А мы, потомки, не всегда благодарные, порушившие в бурном XX веке храмы, сжегшие и растерявшие архивы, имеем сегодня единственный источник сведений (и каких!) по церковной истории Воронежского края. И все это благодаря кипучей энергии владыки Димитрия, его увлеченности и умению «подвигать» других – людей, подчас не слишком образованных (ну какое может быть образование у сельского священника в отдаленном приходе) и далеких от истории и археологии.
Это собирание и изучение исторических и этнографических сведений, в которые вовлекал владыка Димитрий людей самых разных, имело и еще одну важную цель, ведь собирались сведения о русской святости. Церковно-историческая работа «на местах», в которую были вовлечены сельские батюшки, заседания епархиальных археологических комиссий, которые учреждались, как только владыка Димитрий «по службе» оказывался в той или иной епархии, учреждение по инициативе владыки Димитрия губернских музеев, к работе которых привлекались люди разных сословий, – все это воспитывало и укрепляло православное самосознание. Собирание и сохранение сведений о Святой Руси, их публичное обсуждение превращалось в своего рода миссию среди православных. Это было напоминание о традициях Святой Руси, о жизни ради Христа и по Христу, в которых остро нуждалось тогда русское общество, уже серьезно тронутое заразой безбожия и неверия.
Конечно, историко-церковные штудии, подобные тем, что были предприняты и осуществлены владыкой Димитрием, требовали особого склада характера – исключительно деятельного, работоспособного, жадного до знаний. Да владыка Димитрий и был таким. Вот как описывает один из близко знавших владыку современников его «рабочую кухню»: «Он получал и просматривал массу журналов, несколько газет, обязательно знакомился с новыми крупными работами учеными, просматривал, например, вновь выходящие академические диссертации и даже – это факт, вероятно, беспримерный – на лето забирал обыкновенно кипу рукописных кандидатских сочинений из академии по темам, в каком-либо отношении его интересующим». Владыка сам вел массу деловой переписки, кропотливо разбирал и рылся в консисторских, семинарских и других архивах. Между прочим, как сообщает один из современников, «многие из находимых им старых дел в рукописях он давал семинаристам, приучая их к чтению писанных вязью документов».
Не будем забывать при этом, что столь скрупулезно составление труды, как «Месяцеслов» или «Указатель храмовых праздников», сделаны не кабинетным ученым, все свое время отдающим историческим исследованиям, а человеком, по своему священническому сану и служебному долгу (сначала педагога и администратора на поприще духовного образования, затем – церковного иерарха) обремененным множеством иных, и притом важнейших, обязанностей.
Вот краткий «формулярный список» владыки.
Архиепископ Димитрий (в миру Дмитрий Иванович Самбикин) родился 3 октября 1839 года в семье священника села Караяшина (Караяшника) Острогожского уезда Воронежской губернии. Учился в Бирюченском духовном училище и в Воронежской духовной семинарии, которую закончил в 1861 году. В 1865 году закончил Санкт-Петербургскую духовную академию. С 1866 года – преподаватель ряда церковных дисциплин в Воронежской семинарии. 1 октября 1866 года рукоположен во священника в Богородице-Рождественской церкви города Воронежа. 5 мая 1872 году отец Димитрий Самбикин был назначен ректором Тамбовской духовной семинарии, а 10 июня возведен в сан протоиерея. Отец Димитрий был женат, но в 1870 году овдовел[1].
11 февраля 1877 года отец Димитрий был пострижен в монашество митрополитом Московским Иоанникием (Рудневым) с оставлением имени и через два дня возведен в сан архимандрита. С 1881 по 1887 год – ректор Воронежской семинарии.
4 января 1887 года в Успенском соборе Московского Кремля митрополит Иоанникий рукоположил отца Димитрия во епископа Балахнинского, викария Нижегородской епархии. 28 октября владыка был переведен в Подольскую епархию, викарием Балтским, а 13 октября 1890 года стал епархиальным епископом Подольским и Браславским (центр – г. Каменец-Подольский).
С мая 1896 по март 1905 года владыка Димитрий возглавлял Тверскую кафедру. 6 мая 1898 года – возведен в сан архиепископа. С марта 1905 и по день смерти владыка Димитрий – архиепископ Казанский и Свияжский.
В год пострижения отца Димитрия в монашество святитель Феофан, затворник Вышинский, отвечал одной из своих тамбовских знакомых, предположивших большое будущее для отца Димитрия: «И я так же думаю. Хорошо он сделал, что пошел в монахи… Будет архиерей – и умный, и добрый, и, главное, православный».
Глубокую православность свою владыка Димитрий засвидетельствовал всей жизнью. И тем, что в агиологических трудах своих стремился не упустить ни малейшего, сохранить, зафиксировать как можно больше примеров жизни ради Христа и во Христе. И тем, как относился владыка Димитрий к богослужению. По воспоминаниям современников, богослужение он очень любил. Служил всегда чинно, торжественно и просто. За совершением литургии, по его собственному признанию, никогда не чувствовал утомления и усталости. Более того, всякую немощь свою изгонял молитвой и трудом и как к лечебному средству прибегал к совершению богослужения. Ставшие свидетелями его особого духовного настроя на всю жизнь сохраняли в душе своей впечатления об этом. «Раз как-то, при совершении отцом ректором литургии, я стоял в алтаре воронежского семинрского храма. Началось пение Херувимской песни… Отец ректор вполголоса, но слышно мне, начал читать молитву: “Никто же достоин от связавшихся плотскими похотьми или приближитися, или служити Тебе, Царю славы…” Молитвенным своим настроением отец архимандрит положительно заразил меня: лицо его, устремленный взор ясно говорили, что горе он имел сердце свое… Я не мог оторвать глаз от молившегося и воздевавшего руки отца ректора. И вот уже более 20 лет прошло с тех пор, а как будто сейчас это было, и отец архимандрит, как живой, стоит предо мной, всякое житейское отложивши попечение».
Он не представлял жизни без храма. Молитвой в церкви владыка с юных лет отмечал всякое не только значительное, но любое мало-мальски выдающееся событие, случай ли из жизни общественной, личной или семейной. Не представлял, как другие могут обходиться, могут жить без храма. И потому жертвовал большие суммы из личных средств на строительство храмов там, где их не было. Так, он устроил домовую церковь в воспитавшем его Бирюченском училище. О деятельности святителя по восстановлению древних, пришедших в упадок или вовсе разрушенных церквей и монастырей (как, например, нижегородского Печерского в честь Вознесения Господня или Бакотского на Подольщине) говорить не приходится: это было продолжением его историко-церковной научной работы.
Христианин, святитель, педагог, историк… Многоплановая деятельность и разносторонняя личность владыки Димитрия (Самбикина) в наше время все чаще привлекает внимание исследователей. И отрадно, что в Тверской епархии 30 марта этого года, в 100-летнюю годовщину кончины святители, так много сделавшего для прославления подвижников Христовых Тверской земли (владыка собрал сведения о тверских святых, подготовил и издал Тверской патерик, составил службу всем тверским святым, освятил придел в честь Собора тверских святых в кафедральном храме города), пройдет всероссийская конференция, посвященная высокопреосвященному Димитрию.
Вот только главный труд жизни его – «Месяцеслов» – до сих пор еще не переиздан.
Последним местом святительского служения владыки Димитрия была Казанская епархия.
В годовщину смерти архипастыря, «чтобы воскресить в сознании читателей обоятельный нравственный облик почившего святителя и помянуть его добрым словом», «Известия по Казанской епархии» опубликовали воспоминания о владыке близко знавших его некогда. Воспоминания эти рисуют ярко и личность владыки Димитрия, и характер его трудов, и время, в которое проходила его деятельность. Предлагаем отрывок из них.
В первый раз мне пришлось увидеть высокопреосвященного Димитрия в 1881 году, когда я учился еще в Бирючевском духовном училище, куда он явился в качестве семинарского ревизора. Незадолго перед тем он был переведен из Тамбовской духовной семинарии в Воронежскую на тот же пост ректора семинарии. Перевод этот состоялся в виду особых исключительных обстоятельств, незадолго перед тем происшедших в Воронежской семинарии, а именно – взрыва воспитанниками ректорской квартиры посредством подложенного в печку динамита. Семинарию хотели закрыть и не сделали этого благодаря лишь заступничеству протопресвитера В.Б. Бажанова. Вместо закрытия семинарии ограничились исключением некоторых неблагонадежных воспитанников, переменами в воспитательном и учебном составе семинарской корпорации и переводом на должность ректора архимандрита Димитрия, уже заявившего себя с хорошей стороны в должности ректора Тамбовской семинарии.
В Бирючевском духовном училище, в котором когда-то обучался сам о. ректор, он явился сначала строгим ревизором. Но затем из-под личины строгости начали вскоре проглядывать природные его добродушие и простота. Скоро ученики встречали о. ректора с удовольствием. Он шутил с ними, расспрашивал, заставлял нас петь. Узнавши, что я рисую, задавал мне различные темы для рисования, поощрял и советовал не бросать этого искусства, а заниматься и усовершенствоваться в нем. В следующем году он приехал для освящения церкви духовного училища, устроенной в здании училища по его инициативе. Церковь эту отец ректор снабдил всем необходимым: иконостасом, утварью, богослужебными книгами – на свои средства. Своею общительностью и приветливостью он произвел прекрасное впечатление на обитателей нашего уездного городка и приобрел вскоре необыкновенную популярность. Он был желанным гостем везде, начиная с местных крезов и кончая убогою хижиною мещанки Толкачихи, своей квартирной хозяйки во время обучения его в Бирючевском духовном училище. Ей и другой такой же хозяйке, к великомой их радости, он дал по 25 рублей. В Бирючевске проживал один дьякон, школьный его товарищ по училищу и по первым классам семинарии. Дьякон этот отличался своей бесцеремонностью и пьянством. Отец ректор неизменно делал ему визит в каждый свой приезд в Бирючевск, и тот всегда неотвязно был при особе ректора и всюду его сопровождал, а затем, являясь в Воронеж, живал по несколько дней у него в квартире, причем ректору приходилось не мало терпеть от своего бесцеремонного гостя и часто заступаться перед епархиальным начальством, чтобы освободить его от должного возмездия за разные его злохудожества. Когда мне пришлось держать экзамены в семинарию, то присутствие на них ректора всегда поощряло, ободряло меня, тринадцатилетнего мальчугана. Ректор очень покровительствовал ученикам из светских. Я помню, что, когда я с отцом своим явился к нему, он нас обласкал и убеждал отца ни в каком случае не брать меня из семинарии для помещения в какую-либо другую школу.
Неприглядное наследство получил новый ректор. В семинарии царила страшная распущенность и главным образом пьянство. Пьянство было настолько развито в семинарии, что не особенно даже каралось. Тройка по поведению, карцер, временное изгнание из семинарского корпуса на квартиру – вот как наказывали провинившихся по части пьянства семинаристов. Большое распространение пьянства имело между воспитанниками старших классов. Я помню одного такого предобродушного, который частенько попадался в пьянстве. Напившись, он шел к инспектору и говорил: «А.М.! Я пьян! Ведите меня в карцер». Все это не мешало ему окончить курс, правда, с четверкой по поведению. Новый ректор умелою и опытною рукою принялся за исправление родной семинарии. Прежде всего он освежил воспитательный и преподавательский состав. Из корпорации Тамбовской семинарии он выбрал себе весьма деятельного и энергичного инспектора[2]. Затем место старых, уходивших преподавателей занимали постепенно новые, более лучшие ученики архимандрита Димитрия по Тамбовской же семинарии[3]. Новый ректор вместе с инспектором начал приводить в порядок семинарию – постепенно, осторожно, не раздражая излишними придирками к воспитанникам. Ко времени моего поступления в семинарию в 1882 году красные косоворотки, ботфоры и круглые шляпы были в большом ходу между семинаристами. Начальство делало замечания, выговоры, но в общем относилось терпимо к этому невинному проявлению своего рода либерализма и щегольства. Не преследовалось особенно и курение табака и другие мелкие проступки. Хождение в театры дозволялось с разрешения начальства, а посещение разного рода концертов даже поощрялось, при чем для семинаристов посылались служителя из семинарии, чтобы не платить за хранения платья.
В самой семинарии поощрялись музыка, пение. Были заведены уроки рисования и иконописи, организовались – кроме прекрасного церковного хора – любительский хор и оркестр. Устраивались очень оживленные и интересные акты. Я помню литературные утра. Одно из них – в какую-то годовщину памяти Жуковского, осенью в 1882 года, – особенно памятно мне и до сих пор. Устраивались и литературно-музыкально-вокальные вечера, очень разнообразные и интересные по программе. Словом, семинарское житье под началом покойного архипастыря было легкое, хотя о прежней распущенности и помину не было: она постепенно заменялась дисциплиной и порядком. В личных отношениях отец ректор был прост и доступен. По его требованию мы, семинаристы, никогда не называли его «высокопреподобием», а просто «отец ректор» и, походя под благословение, не целовали руки. Двери квартиры ректора всегда были открыты для всех. Родителей и родственников наших, являвшихся к нему по каким-либо делам, касающимся нас, он принимал всегда неизменно вежливо и любезно. Мы часто видели отца ректора: появлялся он совершенно неожиданно то там, то здесь. Это, впрочем, было не желание накрыть, захватить врасплох, а происходило от привычки весьма быстро ходить. Избыток здоровья, бодрости, энергии сквозили в каждом его жесте и движении. Ректор иногда любил пошутить, посмеяться, но часто гнев его раскатывался подобно грозе, впрочем, весьма кратковременной. Это все хорошо знали, а потому переносили такую грозу без особого трепета и страха. Накуралесивший воспитанник со смущением являлся к ректору. Гроза, иногда весьма сильная, разражалась, но, по мере усиленных извинений и просьб о прощении или даже просто покорного молчания, мало-помалу проходила, и угроза увольнением из семинарии оканчивалась заключительными словами ректора: «Ну, ступайте! Мы подумаем». Там, где воспитанника постигла какая-либо беда, ректор проявлял большое участие и иногда не прочь был оказать и денежную помощь. Я уже раньше упомянул, что ректор был отзывчив на все доброе и поощрял занятия всякими искусствами. Был такой случай. В семинарию заехал владыка Макарий (Троицкий), викарный епископ, переведенный правящим в Оренбург. Он очень близко стоял к семинарии. В своей прощальной речи преосвященный Макарий выразил желание иметь что-нибудь на память о семинарии. И вот ему поднесли недавно перед тем написанную мною икону нашего семинарского патрона – святого Иоанна Богослова. Дня через два призывает меня отец ректор и дает 15 рублей вознаграждения за мой труд. Когда я начал благодарить его за такое щедрое вознаграждение, он добавил, что всякий труд должен вознаграждаться и что дает он мне эти деньги для поощрения меня, чтобы я усовершенствовался в своем искусстве. Можно представить себе мою радость, радость 17-летнего бедного семинариста, оказавшегося вдруг владетелем такого капитала, да еще по окончании годовых экзаменов!..
Не могу не упомянуть здесь о тех благолепных церковных службах, которые совершал покойный владыка в нашем семинарском храме. Службы эти были довольно продолжительны, но умиленное служение самого отца ректора, прекрасное пение семинарского хора и замечательное чтение – четкое, неспешное – помогали нам выстаивать эти службы с удовольствием. Проповедь говорил часто сам ректор, так как цензура семинарских поучений была настолько строгая, что редкие воспитанники допускались к проповедованию. Отец ректор любил устраивать церковные поминанья. Инспекция вдруг объявляет, к нашей радости, конечно, что четвертого урока не будет и чтобы все собирались в церковь. Идем в церковь. Выходит на солею о. ректор и объясняет нам причину нынешнего поминанья, при чем вкратце рассказывает нам жизнь, деятельность и заслуги поминаемого лица. Поминанья совершались по деятелям не только церковным, но и светским: по Тургеневу, Достоевскому, Костомарову и другим. Несомненно, что такие поминанья имели большое значение для нас, семинаристов, вызывая интерес к поминаемым лицам.
В Воронежской семинарии покойный владыка пробыл ректором свыше шести лет, а в 1886 году[4] назначен был викарием Нижегородской епархии. <…>
Через шесть лет мне пришлось встретиться с владыкой уже в Каменце… Те же свойства своего характера, о которых я раньше говорил, когда вспоминал о нем как о ректоре, пришлось наблюдать у него и в сане епископа: простота, доступность, экспансивность, энергия и живость речи, движения и походки, склонность к шутке, к оживленному разговору, который он был большой мастер вести. Благодаря своей подвижности и замечательной памяти, он, как выразилось о нем одно из близких к нему лиц, «буквально глашал своих овец по имени». Он знал лично, вследствие своих частых поездок, не только священников, но и псаломщиков, что всегда помогало ему легко ориентироваться в самых разнообразных делах по епархиальному управлению. Поэтому решения его отличались жизненностью и практичностью. Конечно, и здесь были ошибки и недочеты, но важно то, что владыка старался всегда почти решать дела, сообразуясь с веяниями живой действительности, а не по бумагам, не по букве закона. Такие тяжелые наказания, как монастырская эпитимия, отрешение от прихода, низведение в псаломщики, – применялось владыкою редко. Бывало, вызовет он к себе виновного, накричит, нагрозит, но стоит лишь тому искренно покаяться, как владыка постепенно смягчался.
Покойный владыка был человек очень общительный и живой. Он любил общество, любил быть окруженным людьми. Люди, кто бы они ни были, были всегда для него интересны. Отсюда и замечательное умение его вести разговор с людьми самых разнообразных положений и профессий. Отсюда же и чисто русское хлебосольство и гостеприимство владыки. Однажды прихожу к нему по какому-то делу. Выслушавши меня, он говорит: «А вы знаете, у меня земляк. Пойдите, повидайтесь с ним». Оказалось, что гость был мелкий промышленник, содержатель постоялого двора, служившего местом остановки владыки при его поездках к родным. Каким-то случаем занесло его в Каменец, и он зашел к владыке, который и переселил его к себе, где тот и прожил с неделю. Один из моих товарищей заехал к владыке по окончании университета в Тверь на несколько часов, от поезда до поезда, но владыка задержал его на много дней и за это время окружил его чисто родственною ласкою и гостеприимством. <…>
Кто из нас, еще недавних свидетелей его жизни и деятельности в Подолии, не помнит его часто совершаемых торжественных богослужений как в самом Каменце, так и в разных местах епархии, преимущественно же в тех, которые замечательны в каком-либо историческом отношении? Владыка умел возбудить интерес к памятникам родной старины. Возрождение одного из замечательнейших таких памятников – Бакоты, былой столицы Подолии, обязано ему. Он первый взлез с большой опасностью на самую вершину горы, убедил прихожан расчистить дорогу к древнему пещерному храму и построить на его месте церковь. Благодаря его же энергии в Каменце открыт музей. Да, преосвященный Димитрий был из выдающихся иерархов Русской Православной Церкви – и как человек науки, и как администратор, и как вообще человек по своим личным качествам.
|
Архив | RSS | Карта сайта | Поиск |
© 1999–2008 Православие.Ru При перепечатке ссылка на Православие.Ru обязательна |
Контактная информация |
|