«Нет ничего сильнее милосердия Бога». Часть 1

Беседа с архимандритом Антонием (Гулиашвили)

– Отец Антоний, путь священника, пастыря очень непростой, скорбный. Почему же вы его выбрали?

– Я уже не раз рассказывал о том, как я фактически вырос в тбилисском храме Михаила Тверского. Маленьким мальчиком бегал в эту церковь, что была по соседству с нашим домом. И даже, играя в футбол во дворе этого храма, бил – нечаянно, конечно, – его стекла. А потом, став его настоятелем, не раз вставлял их. Наш храм во имя князя Михаила Тверского был построен наместником Грузии Михаилом, двоюродным братом Николая II. Строительство началось в 1912 году, а в 1913-м уже закончилось. Церковь выдержана в русском стиле, иконостас с позолотой. Отсюда и моя ассоциация – детская, а потому очень устойчивая: золотой храм, золотой иконостас. Я вначале не понимал, что такое иконостас, алтарь, но у меня, ребенка, была заветная мечта – попасть за эту золотую стену. А пока я бегал в храме, собирал огарочки с подсвечников (денег на свечки у меня не было), склеивал их, ставил. Вскоре я стал прислуживать в алтаре, а когда патриархом стал Ефрем, то в первый же год он забрал меня в Сионский собор – с тех пор я был при Святейшем Патриархе. Вот такое у меня было детство…

Шло время, и в 1965 году меня рукоположили в диаконы – на праздник Давида Гареджийского. У нас в Тбилиси есть храм этого святого. Храм, естественно, стоит на горе Давида. Там же располагается пантеон выдающихся деятелей. Кстати, когда экскурсоводы рассказывают о гостеприимстве грузин, они всегда отмечают следующий факт: нигде в мире нет пантеона, в котором покоились бы чужестранцы. А наше кладбище начинается могилой Александра Сергеевича Грибоедова. Так вот, в храме преподобного Давида я был рукоположен в диаконы, через шесть месяцев Святейший Ефрем хиротонисал меня в священники. И епископ Илия, нынешний патриарх, забрал меня в город Батуми.

Мой выбор был непростым, а путь тернистым, но я бы, не задумываясь, повторил его вновь. Я счастливый человек, потому что Господь терпит меня всяким, и я сполна сознал: нет ничего сильнее милосердия Бога.

– Батюшка, между тем вы долгое время занимались мирской профессией – работали в театре…

– Да, иподиаконство у патриарха я совмещал с работой в театре имени Грибоедова. Был я техническим работником. Начинал рабочим сцены, потом стал заведующим мебельным реквизиторским цехом. Естественно, от меня в большой степени зависело оформление сцены. Но график работы в театре текучий. И особенно насыщенными были воскресенья: спектакли и утром, и вечером. Но, тем не менее, я не пропускал ни одной службы. И как-то раз патриарх задал мне вопрос: «Слушай, а что, в воскресенье спектаклей нет?» – «Как нет – есть». – «А почему ты всегда в это время в церкви?» Я был вынужден сказать, что я своему начальнику регулярно покупаю подарки, спиртное, и он освобождает меня от работы. Ситуация усугублялась еще и тем, что он настолько привык к моим дарам, что отпускал меня только утром. Патриарх тогда строго сказал мне: «Правильно на работе заниматься своим делом и думать о церкви, а не думать о театре в храме Божием. У тебя и там не получится от души трудиться, и здесь не сможешь молиться». И этот его наказ по сегодняшний день у меня в голове: должна быть полная отдача, безоговорочная преданность выбранному пути. Мне очень отрадно осознавать, что в течение всех 45 лет моего священнослужения меня окружали послушники, келейники, которые все силы и душу отдавали Богу.

Не могу не сказать несколько слов о моем нынешнем келейнике Валерии. Когда я тяжело болел, а затем проходил сложную реабилитацию, он самоотверженно ухаживал за мной, переносил все тяготы своего послушания с юмором, а главное – с молитвой.

– Вы затронули чрезвычайно острую проблему – проблему поколений. Как вы считаете, отличаются ли молодые люди, жившие во второй половине XX века, от нынешнего юношества?

– Прежде всего, скажу вот что: те ребята, которые приходили ко мне 20–30 лет назад, не оставались надолго, если не имели послушания. Некоторые, не буду скрывать, не выдерживали моей требовательности. Но меня так воспитывали. Я уже рассказывал о том, как Святейший Патриарх однажды меня наказал – тогда мне казалось, что совершенно незаслуженно. Это сейчас, через 40 лет, я понимаю, что патриарх проявил редкую мудрость. Господь его молитвой спас меня от соблазна, который я в то время переживал. Повторю еще раз: от меня требовали преданности – абсолютной, бескомпромиссной. И я пытаюсь внушить эту мысль сегодняшней молодежи. Я уверен: если сказать любому моему келейнику, послушнику: «Брось ты этого отца Антония», – они так не сделают. Многие мои чада говорят: «Батюшка, мы боялись к вам подходить, а сейчас не можем отойти от вас». Поверьте, я этим не горжусь. Я горжусь тем, что у меня были такие мудрые учителя, которые воспитали во мне строгость и требовательность. Никто не может на меня пожаловаться, что я кого-то заставил что-то сделать. А вот сказать: «Отец Антоний строго с меня спросил, наказал меня, потому что я не смог исполнить его поручение», – могут. И это я считаю верным. Поскольку сам по мере своих сил, сколько могу, служу своему делу честно и благородно. Святейший Патриарх, облачая меня в подрясник и рясу, говорил: «Живи и служи так, чтобы подрясник и рясу с тебя могли снять только на суде или в гробу». И, с Божией помощью, так это и происходит. И плевали в меня, и ругали, и камни бросали. А у меня всегда Спаситель стоит перед глазами, и Он мне помогает.

Вот я уже упоминал своего Валеру. Как-то в больнице я сказал ему: «Валера, детка, я, наверное, тебе так надоел, что ты не дождешься, пока мы выйдем из больницы, чтобы уйти от меня». А он говорит: «Батюшка, пока вы до конца не выздоровеете, я вас не оставлю». С тех пор уже прошло более пяти лет. Я убежден: это было искренне сказано, не для красного словечка. Кстати, когда я болел, мало кто верил в то, что я выкарабкаюсь. А отец Иоанн (Крестьянкин) сказал: «Будет жить». И эти слова были для меня законом.

Отличаются ли юноши, приходившие в храм в советское время, от тех, кто может открыто исповедовать свою веру сейчас? Могу с полной ответственностью сказать следующее: когда я только формировался как священнослужитель, в храм шли юноши, которые были действительно верующими. Потому что их выгоняли из школ, срывали с них пионерские галстуки, исключали из комсомола, увольняли с работы, а они продолжали ходить в церковь. А многие ребята сейчас стали крещеными, верующими вдруг, нечаянно. Я знаю людей, которые в свое время прислуживали в храмах и даже иподиаконствовали, а потом грузовиками пробивали двери церквей и топтали иконы. Есть и такие, кто занимает высокие посты и для виду, по большим праздникам, следуя «моде», ходит в церковь. И это очень-очень горько.

Все нам известно: апостол Павел был непримиримым гонителем Православия, а затем стал верховным апостолом. Да, это было, и было действительно от Бога. А вот сегодня поверить в искренность людей, которые вчера оскверняли храмы, оскорбляли священников, а сегодня истово молятся, я не могу.

Глубоко тревожит меня и то, что нынешней молодежи мало знакомо чувство благодарности. Я вижу, насколько сильно отец Тихон, наместник Сретенского монастыря, переживает за братию и студентов духовной школы. Его без преувеличения можно назвать бескровным жертвенником, мучеником, потому что ему приходится за нас беспокоиться. И ночью, когда в окнах у него горит свет, это, разумеется, не значит, что он Интернет исследует или телевизор смотрит. Он думает о том, куда ему ехать завтра, что сделать, чтобы насельники и семинаристы были ухожены, одеты, обуты и накормлены. Желаю, чтобы те, о ком печется батюшка Тихон, были благодарны ему за его заботы и труды.

Не может не беспокоить, конечно, и то, что молодые люди обходят храм Божий стороной. Да, интерес к религии, насыщенность литургической жизни время от времени то падают, то поднимаются – это объективный фактор. Но в настоящее время, по моему мнению, чрезвычайно остро стоит вопрос о сохранении Православия. Таковы мои суждения, и я их уже никогда не изменю, так как мое пастырское становление пришлось на жуткий хрущевский период. Тогда я был наказан как хулиган, возможно, незаслуженно. Но я считаю себя виновным, поскольку не исполнил того, что должен был сделать. Да, меня обидели, оскорбили, а я должен был претерпеть. Я был очень молод тогда, горяч, неопытен, у меня еще не было отца Иоанна (Крестьянкина), не знал я и о таком потрясающем случае, который произошел с ним: батюшка, увидев на допросе своего предателя, обрадовался, обнял и поцеловал его. А тот выскользнул из объятий и потерял сознание. И тогда следователь отказался далее вести это дело. Когда ему задали вопрос, почему, он сказал, что стал очевидцем, как добро победило зло: добро обняло злого человека, и тот потерял сознание. Так вот, не было еще у меня этой школы, я и избил своего обидчика, за что и был осужден на год. Но даже там, в местах заключения, я встретился с большим числом хороших людей. Со мной сидели и секретарь райкома, и парторг какой-то военной части, и хулиганы, и воришки, которые по гастрономам лазили.

– А то, что вы были священником, помогало там?

– Помогало, очень помогало. Это было на Западной Украине, в Чернигове. В тюрьме отнимали даже крестики. И заключенные подарили мне деревянный крестик, изготовленный вручную. Это ведь говорит о чем-то. Жили мы в бараках, было нас около ста человек. И каждый день кто-то получал посылку. А посылка из чего состояла? Ее общая стоимость не должна была превышать 35 копеек. Поэтому там только и были консервы, сухари из черного хлеба, чеснок и лук. И каждый заключенный, который получал посылку, приносил мне одну головку чеснока, допустим. Поэтому у меня в тумбочке всегда было все необходимое. При этом любой мог запросто подойти ко мне и попросить: «Батюшка, дай мне чесноку». И я, конечно, отламывал ему зубчик.

Произошел тогда и совершенно потрясающий случай. Сидел со мной один еврей, осужденный за мошенничество. И он сдружился со мной. И когда меня освобождали – досрочно, он меня провожал до ворот. Никогда мне этого не забыть. Вроде бы совершенно нерелигиозный человек, он даже не знал, что такое иудаизм…

Вот другой случай: наш девятый отряд каждый день, в том числе и в мороз 37 градусов, вывозили на полевые работы. А мне не дали сапоги, сказали: «Нет на тебя размера». И я ходил зимой в легких мокасинах. А работали мы на кагате. Это огромная яма, которая засыпалась картофелем, потом соломой, а затем землей. На нее-то уже и ложился снег. Так обеспечивалось длительное хранение корнеплодов. Нашей обязанностью было этот кагат раскрыть и загрузить в грузовые машины 25 тонн картофеля – в любой мороз. С четырех сторон нас охраняли солдаты с собаками, чтобы мы не убежали. Одного из охранников звали Роман: если он жив, дай Бог ему здоровья, если нет – Царствие Небесное. Он был один из старших этой охраны. Хороший молодой человек. Так вот, мы никак не могли выполнить план, а тут еще из магазина, куда направляли нашу картошку, пожаловались на то, что много гнилья, и нас заставляли все перебирать руками. В это время начальник лагеря (очень хороший был человек) распорядился, чтобы меня назначили бригадиром, так как все ко мне относились с уважением, полностью доверяли. Взамен я должен был «подтянуть» план, что, в свою очередь, приближало мое досрочное освобождение. В бригадирские обязанности входила фиксация номеров машин. Делал я это в землянке, прямо в поле. Надо сказать, что ко мне часто приезжала мама, и я попросил ее привезти для Романа и остальных ребят папиросы. Она, конечно, это сделала. И я раздал папиросы нашим надзирателям в той самой землянке, нарушив этим установленные правила. Вечером нас привозят в лагерь, обыскивают, чтобы мы ничего не завезли в бараки. А мне говорят: «Гулиашвили, тебя замполит вызывает». Я пришел к нему, он спрашивает: «С кем вы сегодня встречались?» – «Ни с кем», – сказал я правду. Он решил, что называется, задеть меня за живое: «А еще называетесь священником». Я продолжаю: «Да, я сегодня встретился с мамой, она привезла мне сигареты, и я раздал их ребятам». – «Садитесь, напишите объяснительную». Я сел и написал, мучительно размышляя, кто же выдал меня начальству. Потом выяснилось, что это сделал один из заключенных – осужденный на два года за хулиганство футболист, русский, называл себя православным.

Тем временем Святейший Патриарх Ефрем ходатайствовал о моем досрочном освобождении, и на имя Д.С. Коротченко, председателя Совета министров Украины, нужно было писать заявление о помиловании. Доставить ходатайство должна была моя мама. Но Коротченко не было, и заявление принял С.А. Ковпак, который был в войну партизаном. Его изрядно удивило, что священника осудили за хулиганство. В общем, меня решили освободить. Но перед этим состоялась выездная сессия суда. Тогда все начальники отрядов написали на меня положительную характеристику, но я сильно волновался, поскольку знал: у замполита хранилась моя объяснительная по поводу папирос. Суд долго не мог принять решение, сомневался: «Как же мы, коммунисты, и попа освободим?» Я же говорю, что собираюсь остаться священником, даже через год, если не буду досрочно освобожден. И вот все дали свои положительные отзывы, но я не могу успокоиться: все смотрю на замполита. Что же он скажет? А он достает какую-то бумажку и рвет ее. Я понял, что это была моя объяснительная. Так меня освободили. И еврей проводил меня до ворот. Понимаете? Там, в тюрьме, я нашел друзей, которые меня уважали и принимали, несмотря на то, что я не сдал ни одной позиции, не отрекся от Бога. И там я с лаской, однако, требовал все равно. Но, конечно, не дай Бог никому попасть в заключение!

Знаете, была у нас женщина, которая выдавала посылки, по фамилии Муха (я всех помню: Канатоп была судья, Рублева – прокурор, Максимюк – замполит, от которого всецело зависела моя судьба). И вот эта Муха отличалась невероятной строгостью, даже жесткостью. Один молодой парень сидел за украденный мешок картошки. Мать прислала ему на день рождения посылку, и в ней одно яблоко лежало. И Муха заставила парня ногами топтать это яблоко. «Вам, – говорит, – не положено, вы не люди». Но даже с ней я нашел общий язык, поскольку этому меня учили мои наставники. Многими из этих воспоминаний я уже делился, но я не могу не возвращаться к ним вновь и вновь – слишком они живые и поучительные!

– С какими трудностями вам пришлось столкнуться в начале вашего пастырского служения?

– Самая первая и самая серьезная трудность, когда через полгода после священнической хиротонии я попал в тюрьму. Конечно, непросто было строить и отношения с прихожанами, нелегко давалось и принятие исповедей. Служить я начал в Батуми, у владыки Илии. Когда меня рукоположили, Святейший Патриарх наставил меня: «Старайся делать так, чтобы прихожане не могли к тебе предъявить никаких претензий». И я всегда это помнил, старался во время исповеди лишнего не говорить и не спрашивать. Ведь была середина 1960-х годов – время страшных, изощренных гонений на Церковь. И порой специальные люди приходили к священнику, особенно к молодому, чтобы склонить его к чему-нибудь нехорошему. Не брезговали и заведомой клеветой. Жила в Батуми одна женщина, которая не отличалась строгим поведением. У нее росла пятилетняя дочь. И по городу распустили слух, что этот ребенок от меня. А я в Батуми до этого бывал единственный раз – на гастролях с театром. Но слух-то вполне правдоподобный: мне 26 лет, внешность приятная. В общем, сплетня стала очень быстро расползаться. Я приехал к патриарху и говорю: «Мне очень тяжело. Что делать?» Его ответ был краток: «Терпи». Я так три раза к нему приезжал: «Переведите меня оттуда, я уже не могу. По городу хожу, на меня все пальцем показывают». К тому же я узнал, кто распространяет этот гнусный слух. И меня прямо всего разрывало от негодования: «Ну как меня все обвиняют, когда я знаю, что не виноват?!» И вот наступил большой церковный праздник. По окончании литургии подходит к кресту та самая Мария, которая распространяла слух. Все сразу навострили уши. Я говорю ей: «Мария, я на тебя обижен». Она: «Что такое батюшка?» Прихожане пришли в волнение: они же знали, что Мария разносит сплетню про меня, а значит, будет скандал. Я вновь обращаюсь к ней: «Почему ты говоришь неправду про меня?» – «Что такое батюшка, что такое?» Все в церкви замерли – и я сделал «сенсационное признание»: «Ты распространяешь по городу слух, что у Любы растет моя дочка. Так ты неправду говоришь. У меня пятеро детей, и все от разных женщин». Мария, конечно, не знала, куда ей деваться. Я совершил тогда оригинальный поступок, что и говорить. Но чего это мне стоило! Я же знал, что некоторые, к сожалению, примут мои слова за чистую монету.

Еще один эпизод всплывает из памяти – крайне тяжелый, но назидательный. Пришел молодой человек исповедоваться и рассказывает о своих страшных грехах. А у меня опыта пастырского никакого! Слушаю я, слушаю и спрашиваю: «Сколько тебе лет?» «Семнадцать», – ответил он и продолжил. Через некоторое время я, как будто забыв, переспросил: «Сколько тебе лет?» – «Семнадцать». И здесь я решился и вымолвил: «А мне было четырнадцать, когда я этот грех совершил». Потом взглянул ему в глаза и сказал: «Я соврал, даже о существовании такого греха я тогда не знал». И тут произошло нечто удивительное: я увидел в его глазах воскресение, он воскрес. Он ведь подумал: «Ему 14 лет было, когда он этот грех совершил, и все равно его Господь простил и допустил до священства. Значит, и меня Бог пожалеет, помилует». Он сейчас на Афоне монах. А если бы я не нашел тогда нужных слов? Уверен, молодой человек пришел бы в отчаяние. Он пришел к священнику с последней надеждой: что батюшка скажет, то и будет. И если бы я ему сказал: «Да ты ужасный человек!» – не исключено, что он покончил бы с собой или стал отъявленным бандитом. Мне пришлось произнести эти слова, которые я бы повторил и сейчас.

Знаете, когда меня судили, я сказал: «Православие любым способом можно защищать». Ведь меня обозвали, пнули ногой, плюнули на рясу. И я рассказал тогда историю о святителе Николае, который ударил Ария.

– Отец Антоний, в каких храмах вы служили?

– Начинал я с батумского храма, потом оказался в тюрьме. Когда мы с мамой вернулись с Украины, я с поезда направился не домой, а в Патриархию. Там при Святейшем Патриархе постоянно находились матушки Манефа и Ангелина (она в свое время была послушницей у схиигумении Ангелины, которая являлась духовной матерью патриарха Ефрема). Они меня увидели, расплакались. Я спросил нетерпеливо: «Где Святейший?» – «Святейший отдыхает». – «Матушка, поднимись, скажи, что приехал отец Александр (это мое имя до принятия монашества)». И вот я у патриарха: он лежит, я на колени бросился, расплакался, естественно. Он меня приласкал: «Завтра будешь со мной служить». Я приехал 3 декабря, а 4 декабря – Введение во храм Пресвятой Богородицы. Я спрашиваю: «Ваше Святейшество, как я буду служить? Я побритый весь, без бороды, голова лысая. Да и вообще мне хотя бы искупаться надо». «Ничего, – говорит, – ты за семь месяцев вдоволь накупался…» И 4-го числа я служил в Сионском кафедральном соборе вместе со Святейшим Патриархом, 5-го – в церкви Михаила Тверского, 6-го – в Александра Невского. Конечно, все было: и слезы, и радость – все смешалось тогда. И почти сразу Святейший Патриарх меня назначил в город Телави – это столица Кахетии. Там есть кафедральный собор, куда он меня поставил вторым священником. Оттуда меня перевели в Тбилиси, в храм святой равноапостольной Нины, опять вторым священником. Я даже у патриарха спросил: «Почему вы меня ставите временно и переводите отовсюду?» Он ответил: «Постоянной бывает только смерть, мы все на этом свете временные». Затем заболел отец Савва, настоятель нашей Варваринской церкви. Меж тем приближался праздник великомученицы Варвары. Патриарх говорит: «Будешь служить там, пока батюшка не выздоровеет». И я совершил литургию. Был на празднике и патриарх. Он очень внимательно смотрел за тем, чтобы все иконы лежали ровно. И в тот раз патриарх на кафедре стоял, водил глазами, искал, не положено ли что небрежно. И я с тех пор слежу, не сдвинуты ли иконы, и мой келейник Валера – тоже: он, когда заходит в храм, сразу же все проверяет.

Отец Савва умер, и меня назначили настоятелем. А после Варваринской церкви я настоятельствовал в храме Михаила Тверского, в котором в детстве бил стекла. Я сменил отца Павлина – ныне здравствующего схиархимандрита Гурия.

– Каковы основные принципы, на которые следует опираться приходскому батюшке?

– Порядок и отеческое отношение к прихожанам.

– Расскажите, пожалуйста, подробнее о приходах, которые вам довелось возглавлять.

– Расскажу о храме Михаила Тверского. Там были только постоянные прихожане, в том числе и те, кто помнил время строительства церкви. Я уже рассказывал, как мы играли в футбол с тыловой стороны храма – там скала расположена. В годы моего детства в церкви был нижний этаж. Там помещалась котельная, которую устроил отец Павлин. Ранее там была усыпальница. Затем тот же батюшка Павлин сделал здесь комнату для матушки, а я уже превратил ее в трапезную.

В годы моего настоятельства из Парижа вернулась семья Чавчавадзе. Был у них сынишка, Зураб, пяти лет. Их поселили в подвале нашего храма. С того времени я с Зурабом и знаком.

Вообще отец Павлин очень много сделал для устройства церкви Михаила Тверского: провел отопление и канализацию. При мне же начали раскапывать заднюю часть, выравнивать двор. Во всем этом активное участие принимали наши бабушки, которые видели, как храм воздвигался. Строительство его было хотя и скорым, но очень тяжелым. Храм находится на горе, и парням из Академии художеств, которая расположена на улице Руставели, приходилось носить кирпичи на руках. Так ценой невероятных физических усилий за год выстроили храм – великолепный, представительный. Но при нем не было двора. И я, несмотря на то, что почти никто не верил в мою затею, пригнал бульдозер. Потом расчистили пространство, соорудили упорную стену, выложили все камнями-булыжниками. Так появился прекрасный двор. Мне тогда очень помогли заместитель министра обороны – мой духовный сын, и его товарищ, который тоже имел ответственную должность. Я, наверное, вызывал у них доверие, и мы работали сообща, вместе с прихожанами. Случались с нами и курьезы. Когда к преподобному Давиду поднимались люди, которые, естественно, не знали меня, часто задавали вопрос: «Батюшка, скажите, пожалуйста, а кто здесь настоятель?»

Тогда же мы поменяли кровлю, которую положили еще в 1913 году. Мы это определили по печати на железе, на котором был еще и двуглавый орел. Затем сделали замечательную трапезную. Храм находился высоко: 150 ступенек снизу, с Московской улицы. Ни опор, ни перил – ничего не было. Отремонтировали ступеньки, сделали поручни, на площадках поставили скамеечки для отдыха. С обратной, тыловой части храма шла дорога, которую удалось заасфальтировать. Я очень хорошо помню, как мы посадили 33 кипариса – в честь возраста Спасителя. Сейчас они уже по восемь метров выросли. Рад я и еще одной нашей воплощенной задумке. Как-то в узком кругу близких мне людей, куда входила староста, невестка священнослужителя Мария, матушка Аскитрея, я поделился своими планами: надо сделать так, чтобы наши бабушки не уходили домой в субботу вечером, оставаясь у нас до воскресной литургии, так как из-за возраста им было тяжело подниматься так высоко в гору. Сказано – сделано. Нашли мы еще одну женщину, Любу, и она взяла на себя организацию трапез для прихожан, а также тех, кто проходил мимо нашего храма. Трапезная у нас была устроена в форме посоха; за одним, овальным, столом сидели батюшки и гости, а второй стол решили отдать прихожанам. Места было не так много, поэтому я сказал: «Давайте, сами установите порядок. Если все не поместитесь, будете трапезничать по очереди». Кроме того, я очень строго велел Любе, чтобы на столе священников не было ничего такого, чего нет у прихожан. Но все же один раз нам поставили тарелки с селедкой, а на соседнем столе их не было. Я не дотронулся до этого кушанья. Потом спросил Любу, в чем дело. Оказалось, это была единственная селедка, которую, по ее мнению, обязательно должен попробовать настоятель. Я говорю: «А вы не подумали, что какая-нибудь из бабушек скажет: “Видишь, они селедку едят, а мы – кашу?”»

И еще. На все праздники для освящения люди приносили самое лучшее: вино, кур и прочее. Помнится, однажды я сказал в проповеди такие слова: «Вот стоят специальные корзины. Если кто из вас хочет что-то оставить, кладите это в них. Хотите забрать домой – пожалуйста, но только не чужое». Помимо этого, я всегда выступал за аккуратность. Поэтому в одну корзину складывали помидоры, в другую – виноград, в третью – печенья. Никогда ничего не смешивалось. По окончании службы все корзины переносились в трапезную, и их содержимое распределяла специально учиненная женщина. Все поровну, честно, невзирая на то, кому это достанется: старосте, регенту, сторожу. Помню, на Пасху собрали 600 яиц, осталось 20 – их раздали уборщицам.

Вот это была настоящая семья. Прихожане приходили ко мне с любой нуждой. Надеюсь, они чувствовали мою отцовскую любовь и заботу. И я проявлял их как мог. И, опять-таки, всему этому я научился у патриарха Ефрема, владыки Зиновия (Мажуги), отца Иоанна (Крестьянкина), отца Андроника (Лукаша). Как же можно забыть их благодатные уроки, как можно растерять эти богатые плоды?

Я вот сейчас вспомнил историю, случившуюся с отцом Андроником. Когда он был в заключении, от него потребовали предать владыку Павлина, который воспитал его. Разумеется, он отказался. Над ним очень долго издевались. Во время одного из допросов в кабинет вошел какой-то верзила: «Что ты тут со стариком возишься?» И ударил его, да так, что отец Андроник потерял сознание. Привезли его в больницу, немного отходили и спрашивают, как это произошло. Он спокойно ответил: «Шел, споткнулся, ударился головой о камень, потерял сознание». Когда ты знал таких людей, как отцы Андроник и Иоанн, который обнял своего предателя, ты не можешь быть плохим. Я тянулся к ним. И Господь сподобил меня воочию увидеть чудеса, которые они творили.

Одно время я служил в Манглиси. Там расположенвысокогорный курорт для детей, растет много сосен. В Манглиси есть храм IV века, куда меня и направили. Его построили при царе Мириане, который принял Православие от греков. А в середине XX столетия там держали скот, и через ветхую крышу на древние фрески падал снег. Нам, с помощью Божией, удалось восстановить церковь. Тогда мне помогали две женщины: келейница и псаломщица Анна. Когда меня назначили в Манглиси, я спросил: «Аня, ты поедешь со мной?» Она с радостью согласилась. А у нее была сестра больная, и она, придя домой, крепко задумалась: «Как же я Лену оставлю?» До Манглиси от их дома 60 километров, в восстанавливаемом храме надо было находиться почти круглосуточно, сестра тоже нуждается в постоянном уходе. Что делать? Она решила посоветоваться с отцом Андроником. Жил он в Александро-Невском храме. Чтобы попасть к нему, нужно было сначала взять благословение у владыки Зиновия. Когда Аня наконец пришла к батюшке, он, открыв дверь, сразу сказал: «Поезжай, поезжай и будь там до конца с отцом Антонием».

Я не знаю, канонизуют ли отца Иоанна (Крестьянкина), но для меня он уже святой. Именно он за семь лет до смерти моей мамы, которая вообще не ходила в церковь и много переживала, что я выбрал пастырский путь, твердо сказал: «Она не умрет, пока не примет монашество». И все произошло по его словам. Также я ему часто говорил о том, как страдает наш Святейший Патриарх. И однажды услышал слова, ошеломившие меня: «Ваш патриарх распят на кресте». Батюшка знал тогдашнего епископа Илию по Сухуми, где постригался у отца Серафима (Романцова). Соприкоснувшись с такими людьми, я был бы преступником, если бы стал вести себя не по-христиански!

– Что еще вам хотелось бы вспомнить об отце Андронике?

– Он умирал у нас и здесь был похоронен. Потом его мощи перенесли из Сухуми в Глинскую пустынь. Совсем недавно, 21 августа 2010 года, за Божественной литургией, которую возглавил предстоятель Украинской Православной Церкви митрополит Владимир, состоялся чин прославления трех угодников Божиих: схимитрополита Серафима, схиархимандритов Серафима (Романцова) и Андроника (Лукаша). Кстати, келейником у отца Андроника в Глинской пустыни был схиархимандрит Гурий, а затем отец Филарет, который отсидел в тюрьме восемь лет. Когда он уехал учиться, данное послушание возложили на отца Вениамина (сейчас он живет в Тбилиси).

Не устану повторять: это были совершенно уникальные люди! Отец Андроник, к примеру, был в лагере дневальным. И проявлял такое прилежание, что начальник лагеря забрал его, заключенного, к себе домой. И батюшка воспитывал его детей, помогал по хозяйству, но отказался стирать нижнее белье хозяйки. И это не понравилось начальнику. Отцу Андронику сделали замечание, а он в ответ: «Что ж, я могу вернуться в лагерь». Но несмотря ни на что, когда его освобождали, дети начальника, уже подросшие, называли его дедушкой, и ему даже предложили остаться в их семье – как родному человеку. Конечно, в наше время такое немыслимо: если сейчас человеку наносится обида, он не может дождаться, как бы побольней отплатить.

(Окончание следует.)

Православие.Ru рассчитывает на Вашу помощь!
Храм Новомученников Церкви Русской. Внести лепту
Комментарии
Анна10 сентября 2010, 17:28
Хотелось бы иметь такого наставника
Марина 8 сентября 2010, 16:11
Спасибо!
Фотиния 7 сентября 2010, 23:45
Каждый раз, когда слушаю мудрые слова о.Антония(Гулиашвили), радуюсь его искренности и вере, огромному пастырскому опыту, его честности перед Богом, людьми и самим собой. Отец Антоний воспринял в себе уроки своих духовных учителей, и также самоотверженно отдает самого себя нуждающимся в утешении людям, передает свой пастырский опыт. Спасибо за интересную статью!
Здесь вы можете оставить к данной статье свой комментарий, не превышающий 700 символов. Все комментарии будут прочитаны редакцией портала Православие.Ru.
Войдите через FaceBook ВКонтакте Яндекс Mail.Ru Google или введите свои данные:
Ваше имя:
Ваш email:
Введите число, напечатанное на картинке

Осталось символов: 700

Подпишитесь на рассылку Православие.Ru

Рассылка выходит два раза в неделю:

  • В воскресенье — православный календарь на предстоящую неделю.
  • Новые книги издательства Сретенского монастыря.
  • Специальная рассылка к большим праздникам.
×