Отношение к смерти – это отношение к жизни

Предлагаем вниманию читателей отрывок из книги Фредерики де Грааф «Разлуки не будет». Фредерика де Грааф, духовная дочь Митрополита Антония Сурожского, является ведущим экспертом в области психологического сопровождения в паллиативной медицине.

Фредерика де Грааф. Фото: Юлия Маковейчук / foma.ru

Переживание утраты, горя после потери близкого человека во многом зависит от отношения к жизни, страданию, умиранию и смерти. Близкие умершего проходят через те же фазы, что и тяжелобольной человек – «отрицание», «гнев», «сделка», «депрессия», «примирение» и «надежда». Но стоит помнить, что, кроме этих чередующихся фаз, они чаще всего через смерть близкого встречаются с собственной смертностью и осознают, что они тоже умрут. В каком-то смысле им не намного легче, чем самому умирающему. Поэтому в уход за пациентом также должны входить «уход» и забота о его близких.

Все знают о неизбежности смерти, но допустить эту мысль до своего сознания никто не хочет

Разумеется, все знают о неизбежности смерти, но допустить эту мысль до своего сознания никто не хочет. Как писал Митрополит Антоний:

«Мы закрываем глаза, чтобы не видеть, потому что нам страшно видеть и предвидеть. И в результате смерть приходит и оказывается внезапной, в ней – не только испуг внезапности, но и дополнительный ужас того, что она поражает нас в самую сердцевину нашей уязвимости, потому что боль, страх, ужас росли, нарастали внутри нас, а мы отказывались дать им выход, отказывались сами внутренне созреть. И удар бывает более болезненный, более разрушительный, чем при внезапной смерти, потому что кроме ужаса, кроме горечи потери с ним приходит самоукорение, самоосуждение за то, что мы не сделали всего, что можно было сделать – не сделали из-за того, что это заставило бы нас стать правдивыми, стать честными, не скрывать от самих себя и от умирающего человека, что смерть постепенно приоткрывает дверь, и что эта дверь однажды широко раскроется, и любимый должен будет войти в неё, даже не оглянувшись. Каждый раз, когда перед нами встаёт медленно надвигающаяся утрата близкого человека, очень важно с самого начала смотреть ей в лицо, – и делать это совершенно спокойно, как мы смотрим в лицо человеку, пока он жив и среди нас. Ведь мысли о грядущей смерти противостоит реальность живого присутствия. Мы всегда можем полагаться на это несомненное присутствие и вместе с тем все яснее видеть все стороны идущей на нас потери. Вот это равновесие между убедительностью, реальностью и хрупкостью мысли и позволяет нам готовить самих себя к смерти людей, которые нам дороги».

Грааф, Фредерика де. Разлуки не будет: Как пережить страдания или смерть близких и другие кризисные ситуации. — Москва: Вольный Странник, 2025. — 240 с.: ил. ISBN 978-5-00178-305-3

Хотелось бы процитировать и Виктора Франкла:

«Когда судьба возложила на человека страдания, он должен увидеть в этих страданиях, в способности перенести их – свою неповторимую задачу. Он должен осознать уникальность своего страдания – ведь во всей вселенной нет ничего подобного; никто не может испытать их вместо него. Однако в том, как тот, кому дана эта судьба, вынесет своё страдание, заключается уникальная возможность неповторимого подвига».

Утрата, разлука – вот самое острое переживание для родственников. Эта огромная дыра, пробоина в душе, возникшая после смерти родного человека, устрашает оставшихся в живых. В связи с этим снова цитирую владыку Антония:

«Усопший оставляет после себя громадную пустоту. Пока человек болеет, мы погружены в мысли и заботы о нем. Мы действуем собранно и целенаправленно. Когда человек умер, очень часто оставшимся кажется, что их деятельность потеряла смысл, во всяком случае, не имеет непосредственной цели, центра, направленности; жизнь, которая, хотя была тяжела и мучительна, текла потоком, становится трясиной. Одиночество означает также, что не с кем поговорить, некого выслушать, не к кому проявить внимание, что никто не ответит, не отзовётся, и нам некому ответить и отозваться; а это означает также очень часто, что только благодаря ушедшему мы имели в собственных глазах некоторую ценность: для него мы действительно что-то значили, он служил утверждением нашего бытия и нашей значимости».

Сразу после смерти близкого, особенно если это ребёнок, горе поглощает все. Если мы находимся рядом с человеком, переживающим утрату, слова здесь излишни. Мне кажется, лишь присутствие в сострадании, без лишних эмоций и слов с нашей стороны, может быть уместно.

Лишь присутствие в сострадании, без лишних эмоций и слов с нашей стороны, может быть уместно

Надо принять человека как он есть и быть готовым к любому выражению чувств.

Если же горе постигло нас самих, постараемся вспомнить следующие слова владыки Антония:

«Мы должны быть готовы встретить горе, тоску, смотреть в лицо всему, что происходит внутри нас самих… Мы должны быть готовыми признать, что любовь может выражаться и через страдания, и что если мы утверждаем, что действительно любим того, кто ушёл из этой жизни, мы должны быть готовы любить человека из глубины горя и страдания, как мы любили его в радости, утверждая его этой радостью общей жизни. Это требует мужества».

Особо нужно сказать об опасности откладывать переживания собственного горя. Если оно отодвинуто на потом или подавлено, например, транквилизаторами, позже будет намного труднее вступить в контакт с реальностью утраты.

Я знаю одну женщину, ей 60 лет. Её ребёнок внезапно умер в младенчестве из-за остановки дыхания (в медицине это называется «синдром внезапной детской смертности», «cot death»). Это случилось более 25 лет назад. В тот день моя знакомая принимала гостей. Зайдя в спальню, чтобы посмотреть на спящую дочь, женщина увидела, что девочка мертва. Прошло совсем немного времени, и муж этой женщины внезапно умер от тромбоэмболии. За короткий срок она пережила две страшных утраты и осталась одна с двумя маленькими детьми на руках. По её словам, чтобы не впасть в отчаяние и быть в состоянии справляться с ежедневными обязанностями, ей пришлось подавить своё горе, поэтому она начала принимать транквилизаторы. Это длилось более 25 лет. Но однажды она сказала мне: «Знаете, я перестала пить таблетки. Мне стало казаться, что эти 25 лет я не жила». Затем она пошла к психологу и попыталась с помощью психотерапии вступить в контакт со своим ещё не пережитым горем. Но было поздно – моя знакомая стала нервной, раздражительной и очень гневливой (гнев часто стоит за подавленной невыносимой болью). Она никак не могла найти своё настоящее глубинное «Я», и её спутниками стали периоды глубочайшей депрессии, чередующиеся с более или менее короткими периодами спокойствия.

Для меня это пример того, как вредно в течение длительного времени принимать транквилизаторы или как-то иначе пытаться заглушить боль. Эти попытки не только мешают жить до конца, глубоко, – они, по словам этой женщины, как будто кладут одеяло на все эмоции, не дают пробиться никаким чувствам. Моя знакомая говорила: «Я потеряла 25 лет в нереальном, сонном состоянии, и больше так жить не хочу». Но вступить в контакт со своей болью, чтобы до дна пережить её, а потом отпустить, она уже не сумела…

Есть и другая опасность – отказаться пережить своё горе, остановиться в переживаниях, без какого-либо движения вперёд. Это значит, что человек выбирает роль «жертвы судьбы», не хочет брать на себя ответственность за своё отношение к случившемуся.

Итак, при всей трагичности ситуации у горюющего человека есть выбор: замкнуться, провалиться в экзистенциальный вакуум или осмыслить своё горе, найти задачи, в решении которых будут отражены и продолжены связи с умершим человеком. По этому поводу владыка Антоний говорит следующее:

«Всякий, кто живёт, оставляет пример: пример того, как следует жить, или пример недостойной жизни. И мы должны учиться от каждого живущего или умершего человека: дурного – избегать, добру следовать. И каждый, кто знал усопшего, должен глубоко продумать, какую печать тот наложил своей жизнью на его собственную жизнь, какое семя было посеяно; и должен принести плод».

Другими словами, мы можем посмотреть на жизнь любимого человека, который перешёл в вечность, выявить самое светлое, что было в нем, и твердо решить продолжать именно это светлое, чтобы мир не оскудел от того, что человек умер. Мне это кажется важным по трём причинам.

Во-первых, это помогает горюющему не замыкаться в своём горе, а взять на себя определённую задачу – жить светом усопшего.

Во-вторых, если человек действительно находит мужество так поступить, он будет жить в единстве с умершим. Можно сказать, что все плоды деятельности человека, который остался на земле, отныне будут принадлежать и тому, кто уже перешёл в вечность, оставив свой светлый след. Это продолжение его жизни.

В-третьих, человек, который будет так осознавать свою жизнь после смерти близкого, сумеет полно и остро, до дна пережить боль разлуки, не подавляя её никакими средствами. Он станет примером для других людей, и, пережив этот опыт страданий, будет иметь «право» потом, в будущем, помогать другим людям, оказавшимся в такой же ситуации.

Если человек верующий, у него может быть задача – в молитве так глубоко погружаться в себя, чтобы там, в этой глубине, молча стоять перед Богом, зная, что в этой встрече он соединён с умершим. Это, по словам Митрополита Антония, единственное место, где можно снова быть едиными до той поры, пока мы сами не перейдём в иной мир. Такая молитва требует от человека решимости – собранно, трезво встретить своё горе, не оставаясь на уровне эмоциональных переживаний, которые часто мешают идти глубже психологического уровня.

У 70-летнего Петра была трахеостома из-за опухоли горла. В хосписе его жена Ксения все время была рядом с ним. Она прожила с Петром больше 40 лет и теперь никак не могла принять факт того, что её муж умирает. После смерти Петра Ксения никак не могла найти себе места. Она пригласила меня к себе домой, потом мы ещё много раз встречались и невольно обсуждали её состояние горя и боль утраты. У Ксении и Петра была дочь, она жила в Израиле. Ксения два раза в год ездила к ней и только тогда немного успокаивалась. Казалось бы, она была не одна, кроме дочери, была ещё и любимая внучка. Мы довольно часто и откровенно говорили с Ксенией о том, что у неё есть конкретные задачи в жизни, что, замыкаясь в своём горе, она не помогает усопшему мужу. Но она не утешалась и только плакала. Она ходила к психотерапевту, принимала антидепрессанты, проходила курс гипноза, но ничего не помогало. Лишь через полтора года после смерти мужа она стала плакать чуть меньше, но желание жить у неё так и не появилось. Это был явно её выбор – жить только в прошлом, где «все было хорошо», тогда как настоящее время было лишь мучительным напоминанием о том, что мужа больше нет. Не раз она мне говорила с упрёком (к Богу?): «Почему он ушёл? Мы 40 лет были так счастливы!» Я ей отвечала: «Но 40 лет счастливого брака – это же немало?!»

В таких случаях я всегда вспоминаю пример со стаканом, который одновременно и наполовину пуст, и наполовину полон, в зависимости от того, каким мы хотим его видеть.

Это был один из тех случаев, когда я не смогла помочь. Ксения осталась в стадии отчаяния. И все же я уверена, что у человека есть выбор: утонуть в своём горе – или мужественно захотеть чему-то научиться и получить огромный по своей человеческой ценности опыт утраты.

У человека есть выбор: утонуть в своём горе – или мужественно захотеть получить огромный по своей человеческой ценности опыт утраты

Элизабет Кюблер-Росс советует родственникам умершего ничего заранее не ожидать – ни того, что их переживание горя теперь навсегда, ни того, что оно будет длиться лишь определённый промежуток времени и должно закончиться к какому-то конкретному моменту. Лучше всего вообще об этом не думать, а жить как умеешь, плакать или выражать свой гнев, если это нужно. Элизабет Кюблер-Росс советует продолжать жить как обычно, делать все как всегда, пусть сначала это будет механически. Надо горевать, и надо иметь возможность горевать. Но когда это касается смерти детей, она советует не делать из спальни ребёнка святыню, чтобы сохранить все незыблемым. Не стоит впадать и в другую крайность: снимать со стен все фотографии, стараясь избежать воспоминаний. Важно сосредоточиться на жизни и на тех, кто жив.

Элизабет Кюблер-Росс также говорит, что часто люди в процессе переживания горя хотят получить знак «жизни» от усопшего, узнать, каково ему «там» – хорошо ли, не одиноко ли. Чем сильнее это желание, тем меньше возможность его удовлетворить – желаемое ускользает, если мы стараемся его достичь. Может быть, умерший подаст знак, когда боль и горе немножко уменьшатся. Элизабет говорит:

«Я глубоко уверена, что мы получим то, что нам нужно. И когда нам не дано видеть сны или другим способом осознать присутствие наших умерших близких, это, возможно, проверка нашей веры и доверия. Мы скорее получим то, что нам нужно, чем-то, что мы хотим».

Я помню Маргариту, которая потеряла своего сына Алексея. Она с болью и какой-то завистью неоднократно мне говорила: «Я его не вижу, а тётя Аня увидела его во сне. Почему я его не вижу?» Она, мне показалось, даже обиделась на сына, что он ей не является.

Когда человек потерял своего близкого, я иногда, без какого-либо давления, говорю о том, что всякая разлука временна, потому что любовь – это качество вечности.

Владыка Антоний в проповеди на воскрешение дочери Иаира говорит следующее:

«Господь жил, умер, воскрес, и Господь нам говорит Сам, что временная смерть подобна сну, что за ней стоит жизнь, которой уже живут души человеческие, жизнь, которая охватит также и тела в день славного Воскресения. И мы все продолжаем говорить: ‟Он умер, она умерла”. А когда слышим слова апостола: ‟Я не хочу, чтобы вы были без надежды, как прочие, которые верят в смерть…” – мы эти слова слушаем, и мы все равно ‟знаем”, что перед нами лежит человек, который умер, и хотим быть безутешными… Мы знаем, что есть смерть, и не верим, что есть жизнь. Как странно и как ужасно, что эта очевидность смерти нам закрывает реальность жизни! Вот поставьте перед собой вопрос, каждый из вас: сколько раз нам Бог говорил о жизни, и сколько раз мы отвечали: ‟Да, я же знаю, что победила, побеждает смерть!..” И это относится не только к телесной смерти. Если только мы верили бы в жизнь, мы верили бы, что когда кто-либо родной, близкий умирает, это не конец: наши отношения с ним, наша жизнь по отношению к нему продолжаются. Чтобы найти живого человека, мы не должны говорить ‟вчера”, ‟когда-то”, ‟в прошлом”, не должны смотреть назад, а теперь должны жить этим живым человеком и этой живой жизнью и ждать большего, а не меньшего. Это же относится и к душевным, и к духовным явлениям. Как легко мы говорим, что человек умер, что умерла дружба, умерла любовь, умерло то, что было самым драгоценным между людьми. И когда Господь нам говорит, что оно только уснуло, только таится, но живёт (потому что все, что есть: любовь, дружба, ласка – живёт; умирает только то, что уже на земле несёт на себе печать смерти и тления), мы все-таки говорим: ‟Нет, Господи, я же знаю – это вымерло до корня…”».

«Если мы признаем, – пишет владыка Антоний, – что наша любовь принадлежит прошлому, это означает, что мы не верим в то, что жизнь усопшего не прекратилась. Но тогда приходится признать, что мы неверующие, безбожники в самом грубом смысле слова. Если Бога нет, если нет вечной жизни, тогда случившаяся смерть не имеет никакого метафизического значения. Это просто природный факт… Но в любом случае мы должны честно взглянуть в лицо своей вере или её отсутствию, занять определённую позицию и поступать соответственно».

Хотелось бы ещё процитировать Дитриха Бонхёффера – немецкого лютеранского пастора, богослова, одного из создателей христианского движения Сопротивления в нацистской Германии. Многие годы, находясь в заключении, вдали от своих друзей и невесты, он пишет молодой жене своего друга, которую тоже ждёт длительная разлука:

«Ничто не может заменить любимого человека, и было бы очень неправильно пытаться найти кого-то в замену. От нас требуется это выдержать и пережить. Сначала это кажется крайне тяжёлым, невыносимым, но именно эта пустота, пока она не будет заполнена, сохраняет те связи, которые существуют между нами. Говорить, что Бог наполняет эту пустоту, – бессмысленно. Он не наполняет её, а наоборот, оставляет её пустой – и таким образом помогает нам не терять прежнее общение друг с другом, несмотря на боль разлуки».

И ещё он пишет:

«Чем дороже и богаче наши воспоминания, тем тяжелее бывает разлука. Но благодарность превращает муки боли в тихую радость. И тогда красота прошлого не переживается как кинжал в сердце, но как драгоценный дар. При этом мы должны быть осторожными – не упиваться своими воспоминаниями, не тонуть в них, но смотреть на них как на драгоценный подарок – лишь время от времени, а остальное время держать его в себе, как затаённое сокровище, которое нам безусловно и неотъемлемо принадлежит. Таким образом, прошлое даёт нам непрерывную радость и силу».