Владимир Легойда: «Церковь и государство не бегают друг с другом наперегонки»

Фото: Синодальный отдел по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ

«Сегодняшняя свобода Церкви в принятии решений беспрецедентна, потому что никакого давления на внутренние процессы мы не испытываем. Такого прежде никогда не было. Впрочем, это не означает, что между Церковью и государством нет сложных вопросов взаимодействия», — говорит председатель Синодального отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ В.Р. Легойда. О том, сколько в России православных, надо ли строить еще больше храмов, почему религия не «частное дело», как людей формируют источники информации, какую миссию выполняют военные священники на СВО, почему будущее христианства связано с Африкой и можно ли найти Пушкина и Достоевского в российской ДНК, В.Р. Легойда рассказал в интервью изданию «Бизнес online».

«Мы рождаемся, чтобы жить, а Бог воплощается, чтобы умереть и затем воскреснуть»

— Владимир Романович, в праздник Рождества Христова хочется прежде всего спросить вот о чем. Существует устойчивое убеждение, что русская христианская культура — преимущественно пасхальная по своему настроению и заключенным в ней смыслам, в то время как западная культура в противоположность ей — рождественская. Такой стереотип утвердился еще благодаря русской религиозной философии. Однако при этом в России есть музыка Чайковского к балету «Щелкунчик», опера Римского-Корсакова «Ночь перед Рождеством», рождественские циклы стихов Александра Блока, Бориса Пастернака, Иосифа Бродского и многое другое, посвященное тематике Рождества. Означает ли это, что разделение на пасхальную и рождественскую культуры — условно и русская мысль пропитана Рождеством не менее, чем западная?

— Думаю, между Пасхой Господней и Рождеством Христовым не может быть никакого принципиального противопоставления, ведь одно без другого невозможно. Впрочем, как Вы правильно сказали, нередко можно встретить рассуждения и характеристики, которые характеризуют русскую культуру в большей степени как пасхальную, а западноевропейскую — как преимущественно рождественскую. Эти представления идут, может быть, даже не сколько от религиозной русской философии начала прошлого века — по крайней мере нечто похожее мне часто попадалось в первую очередь именно у современных авторов: филологов, философов и даже богословов. Следует при этом подчеркнуть, что эти характеристики не имеют собственно богословского измерения. Скажем, если спросить католика, какой главный праздник в его Церкви, то он, конечно же, ответит: «Пасха». Полагаю, у всякого богословски образованного человека тут не может быть никаких сомнений и вариантов.

Значит ли это, что такая попытка интерпретировать культуру (в первую очередь не само христианство, а именно проекцию в культуру) имеет право на существование? Думаю, что да, имеет наряду с другими попытками осмыслить культурные проекции христианства. А эти проекции действительно имеют свою специфику — у восточного христианства, равно как и у западного. Что уж тут говорить — даже культуры, принадлежащие к одной христианской конфессии, например к католической, могут значительно отличаться друг от друга: посмотрите на тех же итальянцев и латиноамериканцев.

Отмечу одну особенность: пасхальных циклов произведений, от литературных до музыкальных, не так много, по сравнению с рождественскими независимо от того, о какой культуре мы говорим — русской или зарубежной. А вот рождественские циклы существуют практически в любой христианской культуре. В той же англоязычной литературе, как и в русской, существует целая традиция святочного рассказа. Можно вспомнить, для примера, потрясающий рассказ американского писателя О. Генри «Дары волхвов». Замечательное современное издательство «Никея» на протяжении уже нескольких лет к Рождеству и Пасхе (правда, тоже больше к Рождеству!) выпускает тематические сборники стихов и рассказов, как зарубежных, так и отечественных.

Кстати, один из самых известных святочных рассказов в русской классической литературе — «Мальчик у Христа на елке» Достоевского. Пронзительное и очень важное для понимания Федора Михайловича произведение. С одной стороны, это, конечно, рождественский рассказ, а с другой — весьма специфический. Это очень русский рассказ, с нашим «выражением лица», от него веет лютым холодом зимних петербургских улиц, по которым скитается маленький герой, но при этом — согревающим и утешающим теплом христианской православной веры. Я много раз его читал и почти всегда не мог сдержать слез. Скажем, в пандемию я читал его своим детям, и, признаюсь, мне было тяжело его дочитывать.

— Есть ли какая-то общая рождественская «матрица» таких произведений? К примеру, герой проводится через испытания, сражается с Мышиным королем, как в «Щелкунчике», или продает свои роскошные волосы ради возможности купить подарок к Рождеству, как героиня рассказа О. Генри, но в итоге все приходит к счастливому или хотя бы утешительному финалу. Хотя это далеко не финал, а всего лишь Рождество, то есть начало.

— Говорить, что это «всего лишь Рождество», наверное, не вполне правильно. Наоборот, это «целое» Рождество, потому что Бог — невыразимый, всесильный и несоизмеримый даже со всей Вселенной, сотворенной Им, умаляется до Человека. Он принимает на себя так называемый образ раба, как говорит нам святоотеческая традиция, то есть человеческий образ. И этим самым он освящает человеческую природу. Это, без всякого преувеличения — провозвестие спасения нашего.

На днях я записывал ТВ-программу к празднику Крещения Господня и, когда готовился, перечитывал некоторые тексты по теме. Так вот, у митрополита Антония Сурожского есть размышления о том, что если Рождество — это безусловная радость о приходе Бога в мир, то Крещение Господне — это начало Голгофского пути. Это «возьми крест свой». Мы рождаемся, чтобы жить, а Бог воплощается, чтобы умереть. И затем воскреснуть.

У меня, кстати, пару лет назад случился очень показательный эпизод: в рождественское время я разместил в одной из социальных сетей фотографии моих собак. И тогда кто-то из тех, кто это прочитал, неожиданно возмутился: дескать, как может редактор православного журнала в то время, как мы славим Бога и человеков, публиковать фотографии каких-то животных: «Все, отписываюсь!» Я не выдержал и отчасти из вредности и чувства обиды за своих собак написал в ответ: «Жаль, что об этих ваших мыслях не знали вол и осел, которые в день Рождества пришли поклониться Спасителю». Конечно, их присутствие у яслей Богомладенца не собственно новозаветная, но устная традиция Церкви со своим символическим толкованием, но все же…

— Все же какой урок выносит человек, читающий святочный рассказ или присутствующий на рождественской службе в храме?

— Я бы не проводил прямых параллелей между рождественской церковной службой и святочным рассказом. В противном случае мы на одну доску ставим религиозный опыт и художественный. Литература нам дана не столько для вынесения уроков и получения ответов, сколько для постановки вопросов, для эмоциональных переживаний и приобретения некоего опыта из серии «человек среди людей». Что до богослужения, то это непосредственное переживание собственно религиозного опыта, встречи с Богом. И даже если нейрофизиологи станут вас уверять, что в человеческом организме на физиологическом уровне происходит примерно то же самое, неважно, в храме ты или на концерте, это не отменяет различия духовного и душевного опыта. Люди, знакомые и с тем, и с другим, никогда их не спутают.

Если же вернуться к Вашему изначальному вопросу, то как обыкновенно толкуют разделение на восточное пасхальное и западное рождественское христианство? Это можно представить примерно так: если Рождество — это главный праздник, если Бог пришел в этот мир и освятил его Собою, то это означает, что мы должны быть в этом мире активными, действовать, пытаться максимально правильно обустроить нашу общественную и социальную жизнь. Если же главный праздник — Пасха, то из этого следует устремленность к жизни будущего века. Соответственно, поскольку русское христианство — пасхальное, то поэтому у нас в стране — общее «нестроение жизни» и экономика нам не так важна и прочее. Такие выводы возможны и не лишены каких-то оснований, а уж как интеллектуальное построение они точно допустимы, но жизнь всегда сложнее.

Помните, был такой философ Сергей Аскольдов (русский религиозный мыслитель, один из наставников ученого и филолога Дмитрия Лихачева, 1871-1945 — прим. ред.)? Насколько я знаю, в своих работах он не делил христианство на «пасхальное» и «рождественское». Однако, характеризуя русское Православие, он говорил о том, что в человеке и человеческой культуре, как правило, есть три начала: святое, человеческое и звериное. Что до русского человека, то в нем проявлены преимущественно первое и третье начала: звериное и святое. В силу этого наша земная, социальная жизнь устроена в наименьшей степени по сравнению с той же Западной Европой, потому что звериное начало до этой жизни не доходит, а святое ею не интересуется. В этом смысле пасхальность можно свести к концентрации на третьем начале — на Духе. Собственно, Аскольдов основывал свою концепцию на трихотомическом строении личности (по апостолу Павлу, дух, душа и тело). Отсюда, видимо, и происходят крайности русской культуры.

«Русская Православная Церковь давно уже не Церковь бабушек. В любом городском храме вы увидите много мужчин и молодых людей»

— Согласно опросу ВЦИОМ, проведенному в 2025 году, около 83 процентов россиян считают себя православными верующими (впрочем, по другим данным, примерно 70 процентов). Однако лишь 18 процентов из них регулярно ходят в храм. Откуда, на Ваш взгляд, такой внушительный разрыв? Скажем, немного зная протестантскую среду, я с трудом могу представить протестанта-евангелиста, который считает себя верующим, но при этом не ходит ни в какую общину. Как правило, все евангелисты настолько жестко завязаны на «религиозный коллективизм», что не только регулярно посещают молитвенные собрания, но и идентифицируют себя как протестанта почти исключительно через общину. Почему же в Православии иногда достаточно носить нательный крестик, держать под рукой «Молитвослов», почитать Русскую Православную Церковь, но издалека и при этом называть себя православным?

— Полагаю, цифры, которые Вы упомянули, нельзя оценивать без понимания опыта конца XIX века, без опыта революции и всего ХХ столетия, а также того, что происходило в этот исторический период с Русской Православной Церковью. Если же пытаться осмыслить эти процессы по-настоящему глубоко, то мы должны обратиться к Петру I и к тем радикальным изменениям, которые связаны с его именем. Как сформулировал кто-то из коллег-историков (и я с ним совершенно согласен): если обрисовать ситуацию совсем широкими мазками, то можно сказать, что до Петра I была одна Россия, а после него — две. И это тоже очень важный момент.

Я давно слежу за социологическими данными, связанными с Русской Православной Церковью, и меня, безусловно радует, что первая цифра, то есть общее количество людей, считающих себя православными, остается неизменно высокой. Она может колебаться чуть вверх или чуть вниз, но это всегда около 70-80 процентов. Что до второй цифры, то она постоянно растет. Даже если мы продолжим разговор на языке социологии, то могу сказать: в данном случае по-прежнему важна не столько величина, сколько динамика. А динамика здесь положительная. Когда-то было всего 3 процента православных верующих, регулярно посещающих храмы, потом 5 процентов… Более того, сравнительно недавно социологи уверенно говорили: не больше 10 процентов. Поэтому если сегодня достигнут уровень в 18 процентов, то это очевидный плюс.

С другой стороны, когда меня спрашивают, как Вы относитесь к этим цифрам или к тому, проявляет молодежь интерес к Церкви или нет, я обычно отвечаю: спокойно отношусь. Дело в том, что, каким бы качественным ни был соцопрос, это все равно (как заметил по этому поводу один мой знакомый) не что иное, как «моментальный снимок». Социология, статистика — это ведь как фотография. Вот идет человек по улице, вы его сфотографировали и вместе с ним зафиксировали на снимке и саму эту секунду, и общую ситуацию. Однако буквально через секунду ситуация на улице будет уже другой, через две секунды — третьей, а через день вообще все может измениться до неузнаваемости. Более того, я абсолютно убежден, что, если проводить с одной и той же выборкой один и тот же соцопрос даже с очень небольшим интервалом, мы никогда не получим одинаковых цифр. Потому что важным является субъективный фактор: как человек воспринял заданный вопрос, насколько он его понял и что подумал в этот момент. Я понимаю, у социологов есть возражения и на эти мои размышления, тем не менее я от них не отказываюсь. Нельзя полагаться исключительно на цифры.

Последнее время я часто ловлю себя на ощущении того, как изменилось наше российское общество. Думаю об этом без всяких вопросов, заданных мне со стороны, — я просто пытаюсь понять и осмыслить происходящее. И вижу, насколько велика роль Церкви в жизни нашего общества, как много сделано из того, что, как сказали бы ученые, не квантируется, то есть не просчитывается. Я убежден в этом без всяких цифр, просто вижу перед собой других людей, другие взгляды и другие запросы. На протяжении 30 лет я вхожу в учебную аудиторию как преподаватель, и, с одной стороны, констатирую стабильность человеческого интереса к так называемым предельным, проклятым, смысложизненным и экзистенциальным вопросам. С другой стороны, я вижу, как меняется отношение к Церкви и церковной тематике. При всей ее сложности, случающихся острых конфликтных и негативных поводах, в целом оно все-таки «эволюционирует» в лучшую сторону. Я говорю даже не об отношении к Церкви как к общественному институту, а об отношении к тем вопросам, над которыми Церковь работает (а для нас это важнее).

Нельзя не замечать и соответствующих изменений в сфере медиа. В точности могу заверить Вас (и думаю, Вы с этим согласитесь), что еще 20 лет назад невозможно было бы такое интервью, какое мы сейчас проводим. А размышления о «пасхальной» и «рождественской» мог бы допустить разве что какой-нибудь православный публицист в очень специализированном журнале. Но в разговоре с представителем издания, которое посвящено деловой общественной журналистике, это было бы просто немыслимо. Максимум, о чем бы спросили, — про бабушек в платочках, про отношения с государством и «почему у вас все за деньги». Впрочем, эти вопросы тоже никуда не делись, но тот факт, что журналисты задаются смыслосодержащими вопросами всерьез, что Вы апеллируете к русской философии и что мы с Вами, в принципе, понимаем друг друга, значит очень многое.

Между тем еще в нулевых годах в среде православных СМИ велась острейшая дискуссия о том, вписываются ли религия и православное христианство со своим сложным контекстом в формат современных СМИ. Постановка вопросов была проблемной, жесткой и заранее предполагала негативные ответы. Дескать, Православие настолько глубоко и настолько исторически нагружено, что современные легкомысленные СМИ своим форматом не способны его передать. И вообще не умеют ничего другого, кроме как искажать. При этом что я сам когда-то придумал (хотя, может, и не придумал, но в моем словаре это словосочетание появилось самостоятельно) термин «медийное искажение». Однако, несмотря ни на что, я всегда отстаивал точку зрения, что выстраивать мосты со светскими СМИ не только возможно, но и необходимо. Поэтому для меня наш разговор — подтверждение того, что я был не так уж неправ. Мы с Вами говорим без поддавков и не в логике «132 рецепта постной кухни». Мы касаемся по-настоящему мировоззренческих вещей.

— Не могу назвать себя «репрезентативной выборкой», поскольку у меня накопился большой опыт контактов с церковной средой. И даже в СМИ, которые ныне относят к иноагентским, я вел рубрику «Христианская демократия», куда приглашал православных священников. Кстати, одним из гостей моей рубрики был когда-то московский священник Александр Борисов, издавший в 1994 году книгу «Побелевшие нивы», где он констатировал: «Наша Церковь в таком виде, в каком она существует в настоящее время, является Церковью пожилых и старых женщин». Но с тех пор, как я понимаю, пройдена дистанция огромного размера? Хотя «бабушки в платочках» в Церкви остались.

— Да, безусловно, бабушки остались, но я бы уточнил, что сегодняшние бабушки — это совсем не те, каких мы помним по концу 1980-х и началу 90-х годов. Тех бабушек в силу естественных причин либо не осталось, либо осталось очень мало. А среди нынешних пожилых прихожанок немало тех, кто пришел в Церковь относительно недавно и кто, может быть, раньше спорил с Православием. Либо тех, кто обратился в православную веру, будучи совсем не бабушками, — просто 30 лет прошло, у многих из этих женщин уже появились внуки, но и сейчас они вполне себе «еще о-го-го».

Но, конечно, даже по визуальной оценке, если вы придете в любой храм в большом городе, то увидите в нем много мужчин, молодых людей. Русская Православная Церковь давно уже не Церковь бабушек, и, думаю, тут не требуется никаких специальных доказательств.

Да, немного другая ситуация — в деревенских храмах, но там и жизнь другая. Это вообще отдельная большая тема, что такое деревни в сегодняшней России, особенно если учесть, что появляются новые деревни и поселки, куда люди осознанно уезжают из городов. Что до городских церквей и храмов, то в них действительно много молодежи. При этом хочу заметить, что в каком-то смысле излишний акцент на молодежи я считаю одним из ложных акцентов современного общества. Понимаете, когда со всех сторон слышится: «Нам надо работать с молодежью», — и даже в Церкви мы порою говорим то же самое, хочется спросить: «А с другими не надо, что ли, работать?»

Иногда складывается впечатление, что человеком считается тот, кому не больше 30, а остальные уже доживают. Не исключено, что поэтому сейчас и поднимают границы молодости до 35 и более лет — чтобы мы, те, кто постарше, не чувствовали себя лишними в современном мире. Плюс надо учитывать фактор современной медицины, которая позволяет увеличивать продолжительность человеческой жизни (недавно глава федерального медико-биологического агентства РФ Вероника Скворцова заявила, что скоро молодыми будут считаться люди до 60 лет, — прим. ред.).

Я бы здесь отметил еще одну важную деталь. На мой взгляд, сегодняшнее информационное общество абсолютно нас всех «пересобрало», и возрастная гендерная история сама по себе осталась глубоко в прошлом. Никакой маркетинг теперь не будет успешным и качественным, если станет основываться на логике недавнего прошлого. Условно говоря: все домохозяйки в возрасте от 30 до 35 лет считают то-то, голосуют так-то, покупают то-то и верят вот в это. Нет, сегодня мы намного больше определяемся источниками информации, нежели возрастной или социальной группой. Те, кто подписан на определенный сегмент «каналов» и получает информацию преимущественно оттуда, — это одна группа людей. Другой сегмент — вторая и так далее. То есть общество пересобрано не столько на половозрастных основаниях, сколько на информационных. И здесь разделения могут быть намного более серьезными. Люди разных возрастных категорий и разного социального статуса могут оказаться в одной «партии» — не в политической, а именно в информационной.

Вообще, следует заметить, что Интернет — чрезвычайно «партийная» штука, жестко разделяющая всех на «своих» и «чужих». Я не раз наблюдал, как мы, даже не вникая в суть дискуссии, которую мы наблюдаем, читаем или слушаем, сразу разделяемся на «партии»: «А вот этот человек, который сейчас говорит или пишет, — он откуда? Если он "наш", значит, мы за него, а если "не наш", значит, мы против». А то, что «наш человек» может оказаться не столь убедителен и явно проигрывает по приводимым аргументам и прочему, это уже второй вопрос.

«Чем больше возводится храмов, тем больше ходит в них верующих»

— В последние десятилетия в России велось интенсивное храмовое строительство, так что к 2024 году, по данным из открытых источников, число православных действующих храмов в нашей стране уже превышало 41 тысячу. Достаточно ли этого количества, чтобы охватить и вместить православную паству? Или же его «предостаточно», если учесть, что в храмы ходят лишь 18 процентов православных, а в провинциях население уменьшается? Или же, поскольку Церковь устремлена в будущее, пределов роста нет?

— Начнем с того, что еще в 2007 году Институт общественного проектирования Валерия Александровича Фадеева провел фундаментальное социологическое исследование «Вся Россия», которое было основано на 15 тысячах интервью face-to-face. Сомневаюсь, что до этого кто-нибудь осуществлял что-либо подобное по глубине и масштабу охвата. Этим проектом занимался замечательный социолог Михаил Аскольдович Тарусин, ныне, к сожалению, покойный. Кроме прочего, исследовалась и религиозная сфера. При этом обнаружилась однозначная закономерность: количество верующих растет прямо пропорционально количеству построенных храмов. То есть храмы не только не стоят пустыми, а наоборот: чем больше возводится храмов, тем больше ходит в них верующих. И это понятно: люди начинают посещать храм, воцерковляются, привлекают родственников и знакомых и так далее.

В этом смысле не могу не отметить тот факт, который постоянно подчеркивает Патриарх Кирилл в своих выступлениях: Россия идет против общеевропейского тренда, где храмы закрываются, продаются и для чего только не используются (начиная от клубов и ресторанов и заканчивая бизнес-площадками). В противоположность этому в нашей стране сложилась совершенно уникальная ситуация: храмы у нас не просто строятся, а возводятся в ощутимо большом количестве.

Вспомните, с чего все начиналось. Когда в январе 2009 года нынешний Предстоятель Русской Православной Церкви был избран на Патриарший престол, он сразу поручил изучить статистику соотношения количества храмов на душу населения — начиная от Москвы и «до самых до окраин». Мы увидели, что особенно критическая ситуация сложилась в так называемых спальных районах, где в советское время по понятным причинам не предусматривались никакие храмы. Кстати, именно поэтому церкви в центре Москвы в те времена бывали переполнены настолько, что люди нередко стояли на улице. (Да и в любом случае 18 процентов прихожан, как Вы справедливо заметили, далеко не предел, когда есть 83 процента православных верующих. Это и есть наш потенциал роста.)

Второй момент связан с темой нашей идентичности и ее визуальной проявленности. Должен покаяться, что прежде не придавал ему большого значения, но сейчас считаю его очень важным. Если мы понимаем связь русской культуры с Православием, если мы, осознавая, что в нашей стране живут разные народы, исповедующие разные традиционные религии, которые, слава Богу, мирно уживаются друг с другом, все-таки отдаем должное мощнейшей православной доминанте нашей культуры, то мы, скорее всего, не можем не согласиться с тем, что это должно проявляться в архитектурных формах. Поэтому либо мы свою идентичность утверждаем и подтверждаем, либо вместо храмов у нас будет строиться что-то другое, как это было в 1990-е годы, когда в огромном количестве появлялись бизнес-центры, торговые центры и прочее.

Отсюда, кстати, легко перебросить мостик к теме присутствия религиозных символов и, в частности, христианских символов в публичном пространстве. Мне представляется очень тревожной тенденция, когда люди начинают стыдливо говорить: «Зачем нам публично демонстрировать свою религиозную принадлежность?» Известно уже множество случаев, когда на гербе, допустим, какого-то города или области изображаются церковные купола, но при этом на них нет крестов. Наши коллеги, журналисты, даже успели обозначить это явление как «крестопад». И я считаю, что к этому нельзя легкомысленно относиться. Мы продолжаем преодолевать тяжелое наследие эпохи Просвещения, откуда и возник этот принцип: «религия — это частное дело, у себя дома делайте что хотите, но в обществе придерживайтесь нейтральности». На это я как религиовед могу возразить, что религия никогда не была только лишь частным делом. Посмотрите на мусульманский мир или на иудейский — разве кому-нибудь там придет в голову говорить о своей идентичности как о сугубо частном деле?

Хотя религия, безусловно, имеет глубокое личностное измерение. По сути, это самый интимный опыт, какой только может быть у человека. Мы привыкли слово «интимный» прилагать к другим сферам, тем не менее самое интимное и глубоко личное, что дано человеку в эмпирическом опыте, связано именно с религией. Именно здесь образуются те тончайшие и неповторимо индивидуальные связи человеческой личности со сферой трансцендентного. Однако при этом в религии всегда присутствовало общественное измерение. Попытки искусственно вытеснить религию на периферию социальной жизни никогда ни к чему не приводили, хотя предпринимались с завидной регулярностью на протяжении последних 200-300 лет.

— Насколько я понимаю, Вы позитивно оцениваете тот факт, что в декабре 2025 года Госдума законодательно закрепила наличие крестов на гербе России?

— Конечно. Мне тоже приходилось в некоторых случаях вмешиваться в ситуацию и задавать вопросы, почему на том или ином изображении отсутствуют кресты — там, где они должны быть. При этом я вполне допускаю, что где-то это было сделано без задней мысли или случилась техническая накладка.

«С точки зрения потенциала развития христианства Африка — это континент номер один»

— Каковы, на Ваш взгляд, приоритетные направления для православной миссионерской деятельности за рубежом? Насколько известно, огромную миссионерскую работу проводит Патриарший экзархат Африки, привлекая в нашу Церковь не только новых мирян с другого континента, но и новых священнослужителей с «черным цветом кожи». Африканское население растет, и, согласно демографическим прогнозам, скоро может составить около 2 миллиардов человек. В этой связи вопрос: насколько серьезны наши планы на Африку?

— Да, Вы правы, в настоящее время на африканской территории у нас создан экзархат, то есть новое каноническое, структурное подразделение Русской Православной Церкви (экзархат был учрежден в декабре 2021 года — прим. ред.). Поэтому наше служение в Африке сейчас действительно очень активное: за короткий промежуток времени там успело образоваться около 350 приходов, причем преимущественно на основе местного населения. Да и сами священники, работающие там, тоже африканцы, выходцы из тех же мест, где эти приходы созданы.

Следует понимать, что с точки зрения потенциала развития христианства, наверное, не будет ошибкой сказать, что Африка — это континент номер один. Не только для православных, а вообще для всех христианских конфессий. Сейчас там проживает около 1 миллиарда 600 миллионов человек, а в относительно скором времени, как Вы сами заметили, это число может увеличиться до 2 миллиардов. В этом смысле мы можем только порадоваться успехам русской православной миссии, достигнутым в Африке за последние несколько лет.

— Не могу не затронуть тему миссионерства на войне. Я сам ездил с военными священниками в зону боевых действий и видел, как они работают. Знаю, что в ходе специальной военной операции уже погибли 8 православных священников, однако служение на фронте продолжается — около тысячи военных священников регулярно ездят в командировки «за ленточку». Что, на Ваш взгляд, дал этот опыт Церкви и что он дал самим военнослужащим? Ведь, по убеждению русской литературы, на войне человек становится «окончательно правдив», потому что перед лицом смерти лгать невозможно.

— С Вашего позволения я все-таки уточню: опыт военных священников, даже если мы не берем во внимание дореволюционную традицию, стал накапливаться Церковью еще до СВО. Современные православные миссионеры и раньше ездили в горячие точки. Тому свидетельство — приснопоминаемый протоиерей Михаил Васильев, первый священник, который погиб после начала спецоперации (в ноябре 2022 года в Херсонской области, ему посмертно присвоено звание Героя России — прим. ред.) Он имел уникальный опыт служения именно в горячих точках, многократно бывал в зонах боевых действий, а еще во время чеченского конфликта крестил российских солдат. Но, безусловно, если рассматривать этот опыт в масштабах Церкви, то он не был настолько масштабным, какой мы получили за последние четыре года.

Часто говорят, что современная война даже чисто с военной точки зрения — это совершенно другой тип боевых действий, нежели в предыдущие эпохи. Но роль священника по-прежнему чрезвычайно велика. Мое внимание на это обратил Александр Сергеевич Ходаковский, наш выдающийся современник, военный и общественно-политический деятель. Он широко известен как создатель бригады «Восток», а ныне официально является одним из заместителей руководителя главного управления Росгвардии по Донецкой Народной Республике. Так вот, Ходаковский говорил мне, что священник на войне нужен для того, чтобы воспрепятствовать возможному расчеловечиванию. Я не цитирую, но мысль передаю так, как ее запомнил. Я всегда думал, что люди, выполняющие свой воинский долг, защищающие Родину и рискующие при этом жизнью, нуждаются в священнике как в духовной и моральной поддержке. Однако Александр Сергеевич обратил мое внимание еще и на то, что перед лицом этой «последней правды», когда уже невозможно лгать, в человеке проявляются не всегда только лучшие его стороны. Кто еще, кроме священника, может указать на это и остановить расчеловечивание? Поэтому умение работать с темной стороной человеческой личности чрезвычайно важно для священнослужителя. Иногда одно присутствие батюшки способно оказать на солдата благотворное влияние и не дать вырваться наружу тому, что порою дремлет на самом дне нашей души.

Как-то я беседовал с отцом Алексием Скрипкиным — священником, который участвовал в знаменитой операции «Поток» в Курской области (операция проходила в марте 2025 года — прим. ред.). Это когда наши бойцы прошли через трубу магистрального газопровода и неожиданно вышли в тыл ВСУ. Отец Алексий — удивительный человек, сам в прошлом военный, имеющий опыт горячих точек, да и сейчас, несмотря на свой сан, проходящий службу по контракту с МО. Между прочим, по трубе он шел вместе со своим сыном, солдатом и участником СВО. Когда мы с ним говорили об операции «Поток», он не был многословен, но, насколько я мог понять, в его отряде оказались верующие люди, поэтому само это обстоятельство — присутствие священника бок о бок с бойцами — здорово им помогло.

Традиции русской армии всегда были связаны с такими важнейшими понятиями, как офицерская честь, воинский долг и так далее. Однако чего греха таить: в сложные переходные периоды, через которые мы в очередной раз прошли в 1980-1990-е и отчасти нулевые годы, многое из этого было утеряно. Но, раз уж мы заговорили об участии Церкви, не могу не отметить, что немало из утраченного сегодня возвращается. К примеру, замечательная традиция называть воинские подразделения именами православных святых. Как говорил мне один офицер из Донбасса, который воюет с 2014 года: «Если воинские части, согласно уставу, поименованы цифрами, — это одно ощущение. А вот когда у тебя, кроме цифры, есть еще что-то — скажем, имя архангела Михаила в названии подразделения, — то это уже совершенно другое ощущение». Поэтому даже то, что на первый взгляд может показаться не таким серьезным, — какие-то шевроны с изображениями куполов или другими рисунками, связанными с христианским измерением жизни, — на фронте приобретает огромное значение.

«Сегодняшняя свобода Церкви в принятии решений беспрецедентна. Никакого давления мы не испытываем»

— Современный период в отношениях Церкви и российского государства иногда называют «константиновским» — за так называемый режим наибольшего благоприятствования в отношении Православия и других религий, а также за то, что иногда называют «симфонией» между духовной и мирской властью. Об этом, в частности, рассказывал в интервью нашему изданию отец Максим Козлов, председатель Учебного комитета Русской Православной Церкви. Подобные отношения — это правило или скорее исключение? Обязана ли Церковь во всем следовать за государством (ибо «всякая власть от Бога») или в исключительных случаях она имеет право на гражданское неповиновение? Помнится, доброй памяти покойный митрополит Казанский и Татарстанский Феофан говорил мне, показывая социальную концепцию Русской Православной Церкви: «Вот, смотри, если власть станет принуждать верующих идти против своей совести и убеждений, то мы имеем право на неповиновение». Так для кого этот «благоприятный период»? Для Церкви или, может быть, для самого государства, которому выпала честь жить в одно время с растущей и набирающей силу Церковью?

— Могу сказать, что Церковь и государство не бегают друг с другом наперегонки — это совершенно однозначно. Соответственно, кто должен быть впереди, а кто позади — такого соревнования нет и в помине. В обиходе мы обычно говорим о соработничестве Церкви и государства, и этот термин, который нередко используют государственные мужи и церковные иерархи, и сам Святейший Патриарх Кирилл, представляется мне очень удачным. Иногда слово «соработничество» заменяется словом «симфония», а это уже термин, хорошо известный из истории Восточной Римской империи.

Конечно, образ симфонии всегда был скорее идеалом. Я не церковный историк, но могу осторожно сказать, что мы не найдем ни в истории нашего государства, ни в летописи Восточной Римской империи (которую чаще именуют техническим термином Византия) примеров безоговорочного практического воплощения этого идеала. Чаще говорят о папоцезаризме, рассуждая о западной традиции, или же о цезарепапизме, говоря о восточной. Однако для культуры всегда важно, какой идеал ей рисуется и в каком направлении она предпочитает двигаться.

Применительно к настоящему времени термин «симфония» является скорее метафорой — все-таки сегодня другая историческая обстановка. Поэтому термин «соработничество» видится мне более точным и актуальным. Об этом много говорит Святейший Патриарх — как человек, имеющий богатейший опыт отношений с советским государством и заставший довольно жесткие периоды взаимоотношений с властью. Поэтому, когда Предстоятель Русской Православной Церкви констатирует, что у нас не просто хорошие отношения с государством, а они выглядят совершенно уникальными даже для русской истории в целом, он знает, что говорит. При этом имеется в виду не только советская эпоха, но и дореволюционный формат — так называемый синодальный период, когда тоже все было далеко не безоблачно. Как поясняют нам историки, Синодальный период был очень разным, и тут многое зависело от личности обер-прокурора Святейшего Синода. Да и сама фигура обер-прокурора не сходила с исторической сцены на протяжении 200 лет.

— Даже во Временном правительстве, управлявшем Россией до воцарения большевиков, было целых два обер-прокурора: Владимир Львов и Антон Карташев.

— Да что тут говорить: даже при князе Владимире, крестившем Русь, было далеко не все однозначно (хотя мы об этом знаем, конечно, гораздо меньше, нежели о недавних временах). Однако что я хочу сказать? Нынешний период, как бы к нему ни относиться, с точки зрения свободы в плане определения внутренней жизни Церкви абсолютно уникальный. Любой человек, мало-мальски знакомый с историей Русской Православной Церкви, вряд ли станет с этим спорить. Что до меня, то я, как человек, который имеет некоторое отношение к современным церковно-государственным отношениям, могу совершенно ответственно вам сказать: сегодняшняя свобода Церкви в принятии решений беспрецедентна, потому что никакого давления на внутренние процессы мы не испытываем. И такого прежде никогда не было.

Впрочем, это не означает, что у Церкви и государства нет сложных вопросов взаимодействия. Конечно, они есть, но мы далеко не всегда делаем их предметом публичного обсуждения. А зачем? Но в том, что есть общая установка на благоприятствование со стороны государства, никаких сомнений нет. Причем тут можно говорить о вполне конкретных людях — прежде всего про главу государства и тех, кто непосредственно ему помогает и занимает самые ответственные посты в Администрации Президента, в Правительстве и на других площадках. У этих людей есть понимание важности роли Церкви и личное измерение в виде собственного религиозного опыта.

Чтобы, знаете, не звучать как сахарная пудра, еще раз подчеркну: это не делает наши отношения полностью безоблачными. Нет, конечно. Но и не замечать тенденции уникального соработничества было бы странно.

— Тем более что рядом с нами — пример Украины, где «константиновский период» если и был, то закончился, причем задолго до начала СВО.

— Да, имена многих государственных деятелей Украины, если вообще их можно так обозначить, навсегда останутся в истории Церкви, но их впишут туда черным маркером. И для них самих это будут позорные страницы, конечно.

«Если в будущем не будет ни Пушкина, ни Достоевского, ни классической русской литературы, то оно мне неинтересно»

— Хочу спросить у Вас как председателя Синодального отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ: сформировался ли в России феномен православной журналистики? Журнал «Фома», который Вы создали и возглавляете, многими воспринимается как флагман православных медиа — по крайней мере, содержательно и концептуально. Но должны ли православные СМИ быть «нишевыми»? Или они, как и само христианство, должны быть обо всем?

— Благодарю за добрые слова в адрес «Фомы», но хочу подчеркнуть, что сейчас это уже далеко не только журнал, а мини-медиахолдинг. Бумажный журнал нам по-прежнему важен и ценен, и нынешний тираж, реально составляющий 15 тысяч экземпляров, дорогого стоит. Но, кроме этого, у нас практикуются многочисленные форматы: видео, аудио и многое другое. В этом смысле «Фома» продолжает и удивлять, и удивляться.

Но Вы абсолютно точно указали на главный вопрос, который в каком-то смысле стоял перед нами уже в 1996 году, когда мы только создавали журнал «Фома». Мы делаем православное СМИ — в том смысле, что заранее заявляем о своей религиозной идентичности? Но тогда у нас возникал риск «нишевости». Я помню, как показал первый номер «Фомы» одной моей коллеге, с которой мы вместе учились в МГИМО, и спросил: «Что тебе не нравится здесь?» Она ответила: «Слово "православный" говорит мне о том, что этот журнал не для меня, ведь я принадлежу к другой христианской конфессии».

Но существовала и вторая дорога — «концептуально православный журнал», не заявляющий открыто о своей религиозной ориентации. В каком-то смысле это до сих пор не реализованная идея.

В целом же что такое вообще православные СМИ? Православным может быть человек. Точно так же он может мусульманином, буддистом, иудеем или атеистом. А СМИ — оно либо профессиональное, либо нет.

Приведу характерный пример. Недавно к нам пришли коллеги с одной большой известной медиаплатформы и стали говорить: «Мы очень хотим с вами сотрудничать, чтобы наша православная аудитория знала о ваших проектах». На что я, может быть, несколько неожиданно для них ответил: «Во-первых, ваша аудитория, скорее всего, и так о многом знает, а во-вторых, вы нам не нужны для этого. Нам нужно, чтобы вы нам помогли выйти к аудитории, которая пока не видит себя православной, чтобы они узнали о том, что мы есть. Вот на этом направлении мы хотели бы с вами поработать». Разговор, который я передаю, был не только откровенным, но и очень доброжелательным. Однако, как мне показалось, я прочитал удивление на лицах гостей. Дескать, а зачем? Однако если мы будем рассуждать исключительно в логике своей конфессии, то мы тем самым встраиваемся в очень специализированный формат. Скажем, есть странички для рыбаков, охотников и пчеловодов, а вот смотрите — странички для православных. Но разве так это работает? И пчеловод, и рыболов, и домохозяйка, и госчиновник могут быть православными или стать ими, поэтому нам ко всем хочется достучаться.

— Последний вопрос — он, кстати, во всех смыслах последний. Сегодня много говорят об образе будущего и необходимости его найти. Есть ли у Церкви свой образ будущего, и, если да, с чем он связан — с грядущим Апокалипсисом, с обещанными нам апостолом Иоанном «новыми небом и землей»?

— Я не уверен, что у меня есть прямой ответ на Ваш вопрос. Но у меня есть такая плохая привычка — порассуждать вокруг вопроса. Если позволите, я порассуждаю в нескольких тезисах, но без их подробного раскрытия.

Тезис первый. Почему, скажем, я не люблю заниматься прогнозированием или выстраиванием долгосрочных проектов? Потому что, каким бы мы ни рисовали себе будущее, начиная от технологических достижений и заканчивая мироустройством, оно все равно будет не таким, каким мы его планировали. Оно будет другим. Жизнь как реальность не поддается рациональному конструированию. Между тем человек обречен на рациональное конструирование, и других стратегий будущего у него нет.

Второй тезис. Будущее для человека и для мира, как Вы справедливо указали, определено в Священном Писании и в святоотеческом предании. Я имею в виду даже не то, что в финале человеческой истории нас всех ждет тот суд, который в русском и других славянских языках именуется Страшным, а в некоторых европейских и прочих языках именуется Последним (вспомните английское Last Judgment — Последний суд) Я говорю о том, что Евангелие — это и есть образ будущего, потому что это книга не о том, каким человек был или какой он есть, а о том, каким он может стать. Поэтому для меня как для христианина предельно ясно: чем больше я со Христом, тем больше я человек евангельского будущего. И, наоборот, чем меньше я иду ко Христу, тем больше я остаюсь в прошлом, с «ветхим человеком».

Ну и, наконец, третий аспект — это аспект русской культуры. Валентин Семенович Непомнящий, замечательный исследователь творчества Пушкина, как-то сказал, что в нашей современной жизни есть тревожащие тенденции, которые, если они реализуются, обеспечат нам такое будущее, в котором не будет ни Пушкина, ни Достоевского, ни вообще классической русской литературы. Такое будущее возможно? Да. Но тогда мне оно совершенно неинтересно. Примерно так сказал Непомнящий, и здесь я хотел бы с ним солидаризоваться. (Буквальная цитата из Непомнящего звучит так: «Если мы потеряем традиции преемственности классической русской литературы, если наследие великих авторов XIX века будет сложено в сундук и благополучно забыто, тогда — прощай, Россия. Тогда наша традиционная ментальность буквально за два поколения изменится настолько, что это будет уже совсем другая страна. Которая мне, честно говоря, малоинтересна», — прим. ред.)

Почему я считаю это важным? Мне кажется, сегодня мы немножко перебираем с метафорами, говоря о том, что Достоевский, Православие и Пушкин у нас в ДНК. Если же говорить не метафорами, а буквально, то в ДНК никакой культуры нет. Культура воспитывается, ценности передаются в процессе образования, воспитания, а не с генами. Значит, насколько наше будущее будет связано с Православием, Пушкиным и Достоевским, великой русской культурой, зависит от того, насколько эти ценности отразятся в нас, а мы сможем передать их нашим детям. Уверяю вас, как человек, имеющий отношение к образованию: эта задача нетривиальная и очень сложная. Простите за некоторый пафос, но всем нам нужно прилагать совершенно колоссальные усилия для того, чтобы и через 100 лет человек, живущий в России, мог повторить вслед за Михаилом Пришвиным: «Моя родина не Елец, где я родился, не Петербург, где я наладился жить, <…> моя родина — это повесть Пушкина "Капитанская дочка"». Потому что для того чтобы человек будущего мог так сказать, он должен эту «Капитанскую дочку» прочитать, пережить и почувствовать своей. Я на это и уповаю и готов из последних сил трудиться для того, чтобы будущее, в котором найдется место и для «Капитанской дочки», и в целом для русской классики, сбылось. Если этого не случится, повторю за Валентином Непомнящим, что такое будущее мне неинтересно.