«Иже херувимы»

Великий Вход. Фото: Александр Осокин

Немало людей пришли в Церковь благодаря музыке. Она сыграла важную роль и в моем воцерковлении, происходившим под чутким руководством отца Евгения Шестуна, впоследствии архимандрита Георгия (26.06.1951–19.09.2022), который кормил нас хлебом духовным. Маленький хлебный магазинчик, заброшенный и обветшавший, был отдан властями Самары под церковь, и на этом месте через два-три года вырос известный и любимый многими в нашем городе храм в честь преподобного Сергия Радонежского.

Первое музыкальное впечатление, которое меня поразило, – это дружное, слаженное пение всеми, кто был на службе, Богородичной молитвы «Царице моя Преблагая». Удивило, что все люди, оказывается, знают слова и поют с таким искренним чувством, сердечностью. Да и сами слова молитвы были для меня откровением, берущим за сердце молитвенным обращением к Ней, как к последней надежде на спасение. В этих строках – вера, что именно Она поможет одолеть все горести и беды:

«Цари́це моя́ Преблага́я, Наде́ждо моя́, Богоро́дице, Прия́телище си́рых и стра́нных Предста́тельнице, скорбя́щих Ра́досте, оби́димых Покрови́тельнице».

Некоторые церковнославянские слова звучали непривычно, но смысл их воспринимал не ум, а сердце.

Пели, что называется, и стар и млад: просто одетые женщины средних лет, мужчины в пиджаках и с галстуками, в куртках и без галстуков (время стояло весеннее, ближе к Пасхе).

На глазах ближе стоящих ко мне женщин я увидел слезы:

«Зри́ши мою́ беду́, зри́ши мою́ скорбь; помози́ ми я́ко не́мощна, окорми́ мя я́ко стра́нна!»

Поразительные слова, которые я сразу не запомнил, но твердо решил выучить.

Кончилась служба. Преодолев застенчивость, я спросил у матушки Ирины (19.01.1952–22.6.2012, впоследствии игумении Анастасии, настоятельницы Заволжского Свято-Ильинского женского монастыря), где бы мне взять тексты этой Богородичной молитвы, да и других богослужебных песнопений. Она кивнула, ушла, а потом принесла мне книжечку с молитвами. Это был мой первый молитвослов. Небольшой, старенький, но оказавшийся очень ценным для меня.

Когда начиналась Херувимская песнь, сердце мое замирало, а на глазах всегда выступали слезы

Еще не зная порядок богослужений и лишь понимая их главный смысл, особенно Божественной литургии, я особенное волнение испытывал при пении Херувимской песни. Сам не знаю почему, но, когда она начиналась, сердце мое замирало, а на глазах всегда выступали слезы. Начинался великий вход, из диаконских дверей выходили все, кто служил литургию, выстраивались на солее у иконостаса в ряд, лицом к молящимся… Пока они торжественно шествовали, пение продолжалось:

«И́же херуви́мы та́йно образу́юще, и животворя́щей Тро́ице трисвяту́ю пе́снь припева́юще».

Я понимал, кто такие херувимы и что они тайно поют Троице, то есть Богу: это особо торжественный момент литургии, когда, держа Жертвенную Чашу, священник поминает сначала Патриарха, а кончает православными, которые сегодня собрались в храме.

Но почему именно это песнопение так трогает сердце? Ведь это еще не начало Евхаристии, то есть того момента, когда вино и хлеб таинственным образом становятся Телом и Кровью Спасителя:

«…вся́кое ны́не жите́йское отложи́м попече́ние».

Да, и это понятно, и другие песнопения есть в литургии, тоже прекрасные, тоже не менее важные для всего хода этой самой главной службы Церкви.

Так почему же именно Херувимская из раза в раз, из службы в службу так трогает меня?

Почему именно в эти минуты слезы выступают на глаза? Причем звучат разные распевы разных, как я выяснил, композиторов, но воздействие на меня оказывается одним и тем же.

Это фото сделано в 1990-е гг., когда я стал прихожанином церкви Сергия Радонежского и подружился с о. Евгением и его супругой Ириной

Однажды после службы отец Евгений пригласил меня в свой кабинет (что-то надо было выяснить). Он в это время объяснял пожилой женщине, служившей в церкви, что во время пения Херувимской сегодня произошло то, что ни в коем случае не должно происходить:

– Понимаете, в это время в храме все должно быть сосредоточено на молитве. Никто не должен ходить, ни тем более разговаривать. Даже свечи передавать не надо. Понимаете?

– Да, я все понимаю, отец Евгений. Не первый день в церкви.

– Нет, не понимаете, раз сегодня вы ходили по храму и даже с одной женщиной разговаривали. И достаточно громко. Поэтому я вынужден сделать вам замечание.

– Но, отец Евгений, она же с непокрытой головой стояла!

Что такое Херувимская? Она ведь поется в воспоминание добровольного шествия Христа на казнь

– Пусть. После службы могли бы к ней подойти и спокойно, вежливо сказать. А вы выбрали самый неподходящий момент! Ведь что такое Херувимская? Она ведь поется в воспоминание добровольного шествия Христа на казнь. Вы это знаете?

Женщина растерянно смотрела на отца Евгения. По всему ее виду было видно, что она этого не знала.

И я не знал!

– Ведь Херувимская – это не только великий вход, когда Святые Дары переносятся с жертвенника на престол и выносятся из дверей алтаря. Я стою у царских вратах и молюсь за всех – от Патриарха, епископа и до всех христиан! В том числе и за ту женщину, у которой пуховый платок сполз на шею. Она просто не успела его поправить! А вы… Херувимская! Это же наше сокрушение, боль… А потом и радость! А вы…

– Простите, отец Евгений! Простите!

Она, того гляди, могла разреветься.

– Ну-ну, успокойтесь. Идите и больше так не поступайте.

Женщина ушла.

А я стоял как громом пораженный.

Так вот в чем дело! Вот почему я с трудом сдерживал слезы, когда слышал Херувимскую! И ведь бывало, что плакал! Значит, благодаря музыке, пению, все же сердце мое осознало, почему херувимы незримо окружают Христа и поют, сопровождая, укрепляя Его…

– Что с вами? – спросил отец Евгений.

– Да вот, вы вразумили и меня, – ответил я. – Я ведь многого не знал, что вы сказали. Только чувствовал.

– Ну вот, – отец Евгений улыбнулся. – Главное, что вы чувствовали. Музыка и пение сами все за себя сказали. Знаете, у Сухомлинского недавно прочел: «Как гимнастика выпрямляет тело, так музыка выпрямляет душу человека». Замечателен этот великий педагог еще и тем, что подчеркивал: в воспитании музыка должна играть важную роль.

Я кивал, продолжая удивляться тому, что происходит со мной.

Потом мы пили чай. Вошла матушка Ирина, отец Евгений предложил ей присоединиться к нам. Постепенно я пришел в себя и, глядя на матушку, сказал:

– Знаете, я сейчас подумал о физиках и лириках. Когда учился в университете, очень модным было стихотворение, где есть строки: «что-то физики в почете, что-то лирики в загоне». Помните?

– Да, что-то такое помнится, – сказал отец Евгений. – В кино – «Девять дней одного года», Баталов и Смоктуновский…

– И Татьяна Лаврова, – вступила в разговор матушка. – Все наши девчонки «под нее» стриглись.

– Что-то я не помню, чтобы ты с короткой стрижкой была, – отец Евгений иронически посмотрел на супругу. – А ведь и правда. Матушка на днях хорошую песню написала. – Он глянул на супругу теперь по-другому. – А что, споешь?

– Сейчас? Да уместно ли, батюшка?

– А почему нет? Народ по домам разошелся. В храме никого, кроме уборщицы, нет.

Матушка вздохнула, посерьезнела и начала:

Золотится клен под моим окном,
Ночь становится все светлей,
Помяни меня, помяни меня
Ты в молитве своей.

Пусть поклонница не кончается,
Поминание длится много дней,
Годы быстрые, не угонишься,
Жизнь короткая, что ты скажешь ей?

Перед образом Божьей Матери
Проведешь постом ты немало дней,
К Божьей Матери по тропиночке
Четки движутся по руке твоей.

И в молитве мы не расстанемся,
Память светлая на закате дней,
Улетает ночь и течет водой,
И весной пропел соловей.

На святой горе распустился сад,
Солнце падает меж ветвей,
Помяни меня, помяни меня
Ты в молитве своей.

Много лет прошло с того памятного дня. Но и сейчас, когда я пишу эти строки, вижу лицо матушки. Слышу ее голос, слышу чудный, трогательной мотив этой песни. Она оказалась пророческой, светлой и грустной одновременно. Ведь матушка всего через несколько лет заболела, и болезнь эту ничем нельзя было вылечить. Она никому не говорила, что смертельно больна. И виду никакого не показывала, что угасает. По-моему, даже дети об этом не знали. И когда я поминаю ее в молитве своей, всегда слышу эту ее лучшую песню, наполненную любовью и светлой печалью.