Герои его статей

Фото: nne.ru

Отец Георгий из села Горянина знаменит на всю округу. Всякий слыхал про отца Георгия. А редактор районной газеты не только лично с ним знаком, но и весьма к нему расположен.

Как-то раз, давно было, этот самый редактор командировал к отцу Георгию на приход студента-журналиста, который отбывал при «районке» практику: люди, мол, в Горянино интересные, особенно бабка Нина, она у них за звонаря. «Познакомься, поговори, напиши». Задание легче лёгкого.

Паренёк добрался в село, отыскал розовый храм, который отражается в пруду. Бабушки его встретили, обрадовались. Повели вдоль могил в сторожку – храм-то на кладбище, поили чаем, что-то наперебой пели ему про свою жизнь, про партизанское детство бабушки Нины, которая сама трёх фрицев – одной гранатой; про церковь, как её ремонтировали. Практикант вертел головой, фотографировал, успевал переворачивать в диктофоне кассеты. Спрашивал всё, не боятся ли бабушки возвращаться со всенощного через кладбище и не видать ли там чего-нибудь этакого по ночам? Потом, когда и настоятель на чай подошёл, студент ему пожаловался:

У ваших старушек что ни спроси, только про голодный колхоз, про храм да про внуков. Всё это много раз было, кому это сейчас интересно?

– У ваших старушек, – говорит, – что ни спроси, только про голодный колхоз, про храм да про внуков. Всё это много раз было, кому это сейчас интересно? Мне хочется что-то громкое, чтоб заметили, чтобы сразу зачёт.

А отец Георгий:

– И наша бабка Нина, что ли, не годится? Как она фрицев-то! Не говорила?

– Говорила, – вздыхает парень, – да, объясняю же, было это всё, не пойдёт.

А сам смущается, мнётся, мнётся, кряхтит, что-то задумал. Наконец решается:

– А нет ли у вас, как у священника, чего-нибудь из опыта, скажем, мистического? В смысле, про привидений что-нибудь, полтергейст, «икс-файлы», чтоб как в Америке, а?

Отец Георгий чуть не подавился пряником. Закашлялся, а самому смешно:

– Мы же не по этой части! Мы в основном с Богом дружим, Ему же и служим. Про Бога хочешь?

А практикант не хочет:

– Нет, расскажите лучше что-нибудь этакое, как у Гоголя. Помните, «Поднимите мне веки»? Наверняка ведь что-то такое встречалось?

Настоятель тогда прикинул, что как у Гоголя всё равно не получится, не тот пошиб, и в сортах нечисти он не разбирается, как Петровна. Но один случай «из практики» решил всё же припомнить, чтоб журналиста-таки проняло.

– Ну, что ж, – говорит, – слушай: был у нас старенький пономарь Федя, Царство ему Небесное. Хотя речь не о нём. Вот как-то попросили нас с Фёдором освятить жилище в соседнем селе. Дело нужное, да и не самое, скажу, хлопотное. Управились мы, значит, а когда вышли из дома, хозяин и указывает нам на соседнюю халупку о двух окнах, где одна бабушка проживает. Раньше по ночам в том домике случались всякие штуковины, ну вот, говоришь, как у Гоголя. То кошачий мяв зарядится с полуночи, до рассвета спать не даёт, то в полночь подымается такой грохот, будто там, в хате, целый метрострой. Поначалу с рассветом всё прекращалось, а теперь бывает, что и днём слыхать. А в последнее время там, в доме, ещё и собаки брешут, и алкаши скандалят. И уже не только по ночам. Странно это всё.

А я ему смеюсь:

– Ну, так ведь собак и кошек кропилом-то не возьмёшь. И алкашей тоже. Это ведь надо к участковому. Да и что тут странного-то, собаки?

А он:

– А то и странно, что собаки-то брешут-брешут, а никаких собак в доме нет. И алкашей тоже. В доме, говорит, одна только хозяйка. Хозяйка в возрасте и на двор редко показывается. Вот так. Похоже, это по вашей части. В смысле того – дом плохой. Покропить бы.

– А, вот оно что, – говорю.

Покропить нам не сложно – Крещенской воды с собой предостаточно. И кадило ещё не остыло. Если дело и впрямь по нашей части, то… отчего бы и нет.

Вот, входим мы, значит, с Федей в это владение, мужик тот с нами не идёт, заплевался-закрестился и – ни в какую.

Саманная избушка, значит, посреди двора, печная труба сутулая. У кривого порога собачья будка, не жилая, мохом взялась, а над порогом – перевёрнутая подкова «на счастье». Федя постучался и, как в деревне-то привык, сразу и вошёл. Я следом. А там…

Отец Георгий замолчал, поглядел на практиканта, слушает ли. А тот даже ёрзает от нетерпения. Довольный настоятель кивнул и продолжил:

– А там… оно самое! Прямо тут тебе, белым днём! Да. Хозяйке лет эдак семьдесят с виду, бодренькая гражданочка, химзавивка, то-сё, тянет на себя из печного жерла облезлый табурет. Кряхтит, матерится вовсю, старается, вцепилась в табуретную ножку обеими руками. А оттуда кто-то, не видно кто, тащит табуретку обратно в печь, да тянет так, не пересилить! У бабки в зубах раскуренная трубка и зубы жёлтые-жёлтые. Сама от дыма щурится, отплёвывается и знай себе тянет-потянет. А вытянуть-то не может. Который в печке, не сдаётся. Фёдор тут и закашляйся. Хозяйка обернулась, обрадовалась:

– Чего встали, ёкарный малахай, помогайте! Последнюю же табуретку утянут!

Пономарь бросился помогать. Схватил табурет за другую ножку, упёрся в печь коленями. Тянут-потянут, кряхтят… А я-то сперва остолбенел, забыл, что мы с пономарём по-деревенски вломились, даже не поздоровались, совсем вышло некультурно. Но лучше ведь поздно, думаю, дело поправимое:

– Хозяйка, Христос воскресе! – была как раз Светлая. И вот, как я Христа-то помянул, хозяйка вместе с пономарём и табуретом летят от печки кубарем. Трут затылки. «Вот те на, – думаю, – стало быть, и впрямь – по нашей части». Тут нам, похоже, кропить – не перекропить. Что ж, будем жилище освящать.

И вот, как я Христа-то помянул, хозяйка вместе с пономарём и табуретом летят от печки кубарем

Фёдор застилает газетами стол, я клею по стенам крестики, раскладываю на столе утварь. Осматриваемся, ищем глазами иконы. Хозяйка пыхтит своей пиратской трубкой:

– Никак святить станете? Это бесполезно, этот дом совсем плохой. Лет десять тому поп здесь уже побывал. Да только слабовато освятил, халтурил. Энти как докучали, так и докучают. Мяучут, брешут, дерутся. Меня одна божественная шепталка, Петровна ваша, научила, в какую минуту их правильно обматерить. Обложу их, они на время угомонятся. А немного погодя они отдохнут и – опять, надо снова материть. И по ночам душить стали. Ладно, я привыкла. А поп, что он понимает? Их материть пора, а тот, знай, меня костерит, что икон в хате не держу. А на кой мне иконы? Здоровья они, что ли, прибавят? Нет. И пенсию они не повысят. Ну, и за каким? Так-то всё нормально, только домовые вот. Я уж всех старух объехала, которые ворожат, а они, энти, только шибче.

Я, прямо скажу, растерялся. Пока я размышлял, как лучше растолковать старушке, зачем ей нужны иконы, Фёдор вдохнул поглубже и взвился на хозяйку:

– Доматюкалась! Докурилась! Бесы у тебя белым днём уже хороводятся! Сказано в Писании: «Род бесовский изгоняется постом и молитвой»! Слышишь? Постом и молитвой! Ты молишься? А? Постишься? Покайся, тундра! Постись, говорю! Причащайся! – и пошёл сыпать бисером, как с трибуны.

Бабушка Фёдора слушала, слушала и зачмокала мундштуком – трубка погасла. Под его выступление она стала выколачивать золу прямо на ладонь, выбила, набила трубку по новой, закурила. Сморщилась от дыма, заморгала, а пономарь знай себе, выступает.

Я его окоротил, и мы принялись за дело. А хозяйка махнула на нас трубкой, обиделась, мол, делайте, что хотите: «Не о чем с вами, тёмными, толковать, коли вы не отличаете домового от беса», и отправилась курить на двор.

Чин освящения, знаешь, совсем не долгий. Добавляем, кхм, то есть – при-со-во-купляем к чину ещё и молитву «О доме, стужаемом от злых духóв». И кропим, кропим, кропим. И кадим: знаешь, как ладан пахнет в прокуренной избушке? Нет? Будто даже сам нос разумеет, чтó это, когда «не от мира сего». Поаминили, а пономарь себе и возмущается, что нет в требнике молитвы «Над бабкой, стужаемой от глупости»: «Надо бы там, наверху, этот вопрос поднять». Но что толку возмущаться: чего нет, того нет, и взять негде… А хозяйка нас и не проводила. Схоронилась где-то на дворе… Вот. Как тебе такая мистика?

Журналист прямо сияет:

– Вот это круто! «Полтергейсты тащат мебель в параллельные миры! Есть свидетели!», это ведь уже готовый заголовок, даже звучит как сенсация! Не зря приехал!

А настоятель и рад разговориться:

При новых хозяевах в доме ни лая, ни шума. А почему? А вот: подкову они в первую очередь с крыльца – долой, образок туда приладили. Смекаешь?

– Погоди ты, ещё не всё, ещё будет главное. Как Гоголь я тебе, конечно, не смогу, увы. У меня, знающие говорят, получается только под Гарина-Михайловского. Хе-хе-хе! Это если распроповедуюсь. Ты пишешь? Диктофон-то? Вот слушай дальше: много лет спустя меня и пономаря вновь занесло в то крупное село. На дворе благоухала цветеньем Радоница. Нас попросили побывать на тамошнем погосте, походить по могилкам, литии попеть-помянуть. Кладбѝще – в прозрачной тени древних распускающихся берёз, опрятно прибрано. Мы совершаем каждения, поём «Христос воскресе». Благообразные старушки из местных подпевают, ходят следом. На кладбищенском отшибе набредаем на свежую, не поросшую травой могилку. По весне холмик подтаял, и жердь, которую почему-то вместо креста воткнули сродники покойничка, накренилась. Фёдор вошёл в оградку, выровнял жердь, присмотрелся к привинченной фотографии, так и остолбенел. Подозвал меня. С фотографии на нас бодро глядела и попыхивала своей трубкой наша старая знакомица. Табличка с двумя датами – рождения и недавней кончины – представляла свою могильную обитательницу так: Революция Карповна Сидорова. Пропели на могилке пасхальный тропарь. Я, было, завёл ектенью, да вот произнести: «Помяни, Господи, Революцию» язык не повернулся. Провозгласили просто как «зде лежащую рабу Божию, …аще крещёная». Сопровождавшие нас местные бабушки рассказывали, что, когда «энти» утащили-таки в печь последнюю табуретку Революции Карповны, она наловчилась ужинать стоя. Потом проникла, что лёжа на кровати трапезничать удобнее, так и питалась под мяв, лай и грохот. А позже и вовсе перестала вставать. Так только, разве чтоб трубку набить. Уговаривали, было, причаститься – она ни в какую. Зачем, мол, если через это всё равно былой юности не вернуть и даже пенсию не повысить. А уж после, когда это, тово… и Псалтырь почитать родичи не допустили. Ну, а дом её сразу продали. А теперь вот тебе самое-самое главное-то, слушай, сенсация-то, – отец Георгий задрал палец к потолку, уставился корреспонденту в глаза и проговорил, чеканя каждое слово. – При новых хозяевах там ни лая, ни шума. А почему? А вот: подкову они в первую очередь с крыльца – долой, образок туда приладили. Смекаешь? Домик стоит вычищен, поправлен… М-м? Прихожане ведь наши, причащаются! Не в доме дело-то было! Хе-хе-хе! Причащаются, говорю! Вот ты что себе пойми! Во как! И газ провели.

Настоятель бодро поглядел на парня, ожидая его благоговейной реакции, но журналист уже выключил диктофон, сказал, что про «причащаются» не потребуется, это уже пошла религиозная пропаганда, не этично. Зато ему прямо мерещится, как его сенсационный материал про необъяснимое набирает рейтинги, как под это дело целую рубрику выделяют: «Это же настоящие икс-файлы, мистика, полтергейст, необъяснимое рядом»!

Отец Георгий пока проповедовал, сам вдохновился, погрузился в те события. Он ожидал, что когда выйдет на главное – на «причащаются, нечисть рассеялась», – это и станет сенсацией, но понял, что промахнулся: «Религиозная пропаганда, тьфу! Необъяснимое! Полчаса объяснял-объяснял, а он – необъяснимое!»

Батюшка спросил, записался ли его рассказ, попрощался, передал редактору привет и убыл. Бабушки уж практиканта сами проводили.

***

Прошло много лет. Домов освятил отец Георгий видимо-невидимо. Много народу окрестил, многих отпел. Свои дети повыросли. Поначалу не забывал молодого студента-журналиста, поминал на службах, а потом и позабыл. И вот однажды на какой-то унылой областной конференции повстречался с ним. Не сразу признал – долго-долго вглядывался. А когда признал, так обрадовался, так обрадовался! Поздоровались, разговорились, вспомнили про Горянинскую практику, про «необъяснимую мистику», поулыбались. Батюшка спросил, какова же была судьба его давнего репортажа о поездке в Горянинский приход? А практикант, теперь-то уже и не практикант, а известный лысый журналист, он тоже рад повидаться, сообщил, что редактор районки тот материал не принял, разозлился и отчихвостил: нет, мол, здесь никакой сенсации. Шумел на всю редакцию:

Редактор шумел на всю редакцию: «Какие тут тебе ещё икс-файлы! Совсем дурак? Про чертей мы ещё не печатали! Нашёл героев репортажа!»

– Какие тут тебе ещё икс-файлы! «Как в Америке»? Совсем дурак? Про чертей мы ещё не печатали! Нашёл героев репортажа! Главное, бабка Нина со своими партизанскими подвигами ему не годится, а барабашки - годятся! Та фрицев била, страну поднимала, на старости колокола освоила – это так, «ерунда, мелочи»? Зато эти табуретку в печь тянут – вот, поглядите, событие! Срочно на передовицу! Герои заголовка, звёзды! Пусть, – шумел, – они там в своих Штатах про нечисть пишут, а мы крещёные, нам надо – о хорошем! «Напиши, вон, как в Солотино люди собрались и остановку покрасили. Или вон съезди-расспроси, как народу работается в Быканово при новом директоре, говорят, мужик хваткий, дело знает, асфальт постелил, газ тянет: во материал!».

– Ну, а ты что? Съездил? – сощурился на журналиста батюшка.

– Зачем? Это же тоска, совок, прошлый век. Я больше по сенсациям. Мне тем же вечером повезло – шавки покусали важного зама, как раз на порожках райадминистрации, штаны в клочья, скорая, полиция, мигалки, как в Америке! Я тогда о-очень громкий репортаж дал, мимо района, прямо в головной офис отправил, не читали? Как же, «Псы-монстры: заказное покушение, или Кара судьбы». Мне сразу зачёт поставили и в область пригласили внештатным. А редактор ваш скоро тридцать лет как сидит в районке, так до пенсии и досидит. Не та хватка. Прошлый век. Не понимает.