Немного о 50-м псалме

Псалтирь. Главное собрание рукописей библиотеки Троице-Сергиевой Лавры. XVII в.

Дни Великого поста, с их продолжительными богослужениями, как бы приглашают еще раз обратить внимание на столь хорошо нам всем известный и часто читаемый в это время 50-й псалом. Когда он произносится не «про себя» или полушепотом в тишине домашнего правила, а вслух и громко, трудно не заметить возникающий эффект так называемой аллитерации – повторяющихся согласных, призванных акцентировать внимание на неких наиболее важных словах или же придать звучанию особую выразительность, как использование рифмы, размера и других обычных признаков поэтического произведения. В 50-м псалме – это навязчиво повторяемое «з», как застрявшая в тексте заноза. Только в трех начальных стихах, с третьего по пятый, оно удваивается в каждом неизменно встречаемом в них слове «беззаконие», причем в последнем усиливается сочетанием «беззаконие… аз знаю». А спустя совсем немного, в седьмом стихе, снова появляется как «в беззакониих зачат».

И вообще, это «беззаконие» в не самом длинном псалме, состоящем всего из 21 стиха (из которых вслух обычно произносится лишь 19), встречается 6 раз – что, конечно, много и неслучайно. Оно словно бы звенит этим своим удвоенным «з» через весь псалом с беспокоящей неотвязчивостью будильника, держит в фонетическом и смысловом напряжении, если позволено так выразиться. И это «зз» – не «просто так», «неспроста», как выражался один довольно далекий от этого контекста персонаж. Оно призвано донести до нас некие очень важные переживания и раздумья Царя Давида, вылившиеся в поэтическо-покаянном прозрении этого самого часто повторяемого из его псалмов.

Конечно, эффект аллитерации с разбросанным по тексту тревожным и звенящим удвоением и умножением твердого «з» подарен нам особенностями церковнославянского языка и когда-то сделанного на него перевода с древнегреческого и еврейского первоисточников. В греческом варианте, сделавшемся оригиналом для славянских переводчиков благодаря «Септуагинте», «беззаконие» передается как несколько отличающихся друг от друга производных от «аномиа», чего-то противоположному «номосу», то есть «закону», «порядку», «образцу». И – да, это, по сути, идентично хорошо известному нам понятию «аномалия». Честно сказать, не могу судить, насколько эффект аллитерации присутствует в выражении «ἀνομίαν μου ἐγὼ γινώσκω (аноми́ан му эго́ гино́ско)», тождественному «беззакония моя аз знаю» – но это, наверное, не столь уж и важно. В каждом языке священный смысл обретает свои драгоценные оттенки. В еврейском, на котором все это звучало во времена Царя Давида, «беззаконие» передается словом «авон», наряду с другими близкими определениями греха. И здесь тоже поэзия языка Торы не позволяет мне поверхностно утверждать, использовал ли творивший на нем Псалмопевец возможности воздействия на слушателей сочетания согласных. Не уверен, что подобные соображения его вообще занимали – тем более в тех обстоятельствах, которыми был рожден этот покаянно-поэтический порыв, лишь много позже получивший свое место и нумерацию в собрании других употреблявшихся за богослужением в храме Соломона песнопений.

Но даже без такого милого сердцу многих поэтов словесного изыска, как аллитерация, частота использования выражения «беззаконие», как бы оно ни звучало, заставляет остановиться на нем и задуматься. Едва ли какой-нибудь современный автор решился бы в рамках короткого текста из одного-двух абзацев шесть раз прибегнуть не то что к однокоренным, а к одному и тому же существительному. Любой «нормальный» сочинитель или же его в меру въедливый редактор нашли бы возможность избежать излишних повторений при помощи схожих по смыслу выражений того же синонимического ряда. Исключения здесь допустимы, если выражение употребляется многократно намеренно – с целью достижения определенного эмоционального или смыслового эффекта. Чаще всего это сейчас применяется как риторический прием для привлечения особенного внимания слушателей в ораторском искусстве. Или же в поэтических текстах – из сходных побуждений. Царь Давид – и то, и другое, он и поэт, и оратор. И в ритмике его стиха отзывается вся та завораживающе-горестная и торжествующе-грозная экспрессия пророческой поэзии Ветхого Завета, которая придает ей внутреннюю музыкальную выразительность.

Свыкшись с традиционным монодическим распевным чтением его псалмов в храме, в котором едва различимы изначальные ритмы и рифмы, мы уже и не вспоминаем, что само название еврейской книги «Тегилим» у нас, вслед за греками, получило имя «Псалтирь» – в честь десятиструнного музыкального инструмента наподобие арфы или гуслей. И доведись нам услышать те же псалмы в исполнении самого Давида или же музыкантов Первого храма, мы, вероятно, были бы весьма изумлены, найдя в них неожиданное сходство с самыми непредсказуемыми по жанру явлениями – от военных маршей до нежных баллад, от клезмера до казачьей песни и от хорала до рэпа. Я сам однажды невольно застыл в изумлении посреди Мисгав Ладакх в Еврейском квартале Иерусалима в праздничные дни Песаха, заслышав доносившееся из-за открытой настежь на улицу двери пение. Мельком заглянув внутрь, я увидел, как пожилой ребе со своими молодыми учениками, почти мальчишками, зажигательно поет псалмы, отстукивая ритм прямо по столу и попавшимся под руку предметам. В этих звуках было одновременно и что-то восточное, и какой-то знакомый боевитый дух – словно в старинных былинах и духовных стихах казаков-некрасовцев, сплавивших воедино донскую распевность с ритмами воинских танцев Кавказа и хроматическими мелизматизмами Малой Азии.

Но в 50-м псалме Царь Давид – не просто поэт и оратор. Как известно, для него это было особенно личное исповедальное произведение, выражение его глубочайшего покаяния. Но он и не просто согрешивший Царь – он пророк, способный поднимать свой собственный, пусть даже греховный, опыт на высоту осмысления явлений и вещей, лежащих в основе всего человеческого бытия. Слыша это раз за разом повторяемое слово «беззаконие», мы можем почувствовать, какое духовное страдание и почти физическую боль приносит оно вновь и вновь переживающему свое падение пророку. Это слово у него «болит», он снова и снова возвращается к нему, как к незажившей и требующей врачевания ране. От этого и такое «избыточное» с точки зрения чисто литературного восприятия псалма как поэзии обращение к одному и тому же выражению. Только он просит Бога «очистить» беззаконие, как уже требуется «наипаче», многократно «омыть» его. Очевидно, что этого беззакония так много, что оно «не отпускает» душу кающегося Царя, требуя для освобождения от своей темной гнетущей власти усилий, неизмеримо превосходящих одни лишь человеческие возможности. Очистить, омыть и изгладить его может только Бог, от человека же требуется «познать» всю чудовищную мощь беззакония (то самое «беззаконие мое аз знаю») и всегда сохранять напоминание о ней перед глазами, как о своем самом опасном враге. В этом отношении русский перевод мне кажется недостаточно сильно передающим происходящее в душе пророка и Царя. «Ибо беззакония мои я сознаю» больше напоминает признание в совершенной ошибке или даже преступлении, единожды приносимое в суде: осознал, сделал выводы, исправлюсь. На самом деле, как мне кажется, в этих стихах псалма звучит не столько «юридическое» понимание и принятие своей вины, сколько онтологическое переживание масштаба поврежденности всей человеческой природы.

В стихах псалма звучит не столько «юридическое» принятие своей вины, сколько онтологическое переживание масштаба поврежденности человеческой природы

В понятии «беззаконие» для святого Царя Давида открывается весь безграничный ужас перед грехом, как перед самой губительной и опасной аномалией земного существования человека. Эта аномалия «аномии», если проводить текстологические параллели с греческим прочтением «беззакония», разверзается перед ним, как пропасть, способная поглотить все доброе и святое, как коварная и необузданная стихия, в любой момент готовая обрушиться своей разрушительной силой, стоит лишь ненадолго выпустить ее из вида и из-под контроля. Она всегда рядом, она въелась в самую природу человека, сопутствуя тому с самого момента зачатия и до смертного рва, в котором стремится похоронить переломанного и опустошенного ею, навеки скрыв под толщей тьмы и забвения. Грех способен превратить все существование человеческой личности в одну всецелую аномалию, подлежащую тотальному уничтожению ради исправления основанного на «номосе», Божественном законе, изначального миропорядка – если только сам человек не позаботится о том, чтобы «изгладить» с помощью великой милости Божией беззаконие-аномию из своей жизни.

Особенно горько ощущать себя такой ненужной, чуждой миру аномалией тому, кто, как пророк Давид, уже успел познать совсем другой образ взаимоотношений с Богом и своего места в Его творении. Возлюбившему Истину, явившую душе «безвестная и тайная премудрости» Создателя, падение с высоты такого доверительного и близкого общения с Ним будет тем болезненней. За признанием в посвящении в некие малоизвестные и сокровенные глубины мудрости стоит вовсе не погружение в эзотерические учения, ревностно оберегающие свои тайные постулаты и практики от профанного большинства. Внутреннее богообщение под воздействием благодати Святого Духа всегда подразумевает приобщение к «безвестному», поскольку это то, чему никаким внешним образом научиться невозможно, и к «тайному», поскольку это та премудрость, духовный опыт которой трудно выразить словами. Утративший эту гармонию сердца и ума с духом Божиим может лишь молить о возвращении в прежнее состояние чистоты, полное радости и чуждое разрушительному действию стихии беззакония. Взамен же он обещает в дальнейшем всячески обуздывать свои собственные «беззаконные и нечестивые» мысли, чувства и порывы, подчиняя их и обучая соответствовать Божественному «номосу».

Именно такая практика сохранения постоянного внимания к происходящему в уме и сердце под воздействием внешних впечатлений и внутренних проявлений разрушительного потенциала «беззаконных» страстей получила именование «умного трезвения» в опыте и письменности святых отцов Православия. Печальный пример Царя Давида, утратившего подобную бдительность в результате постоянного впечатления от известной сцены, разворачивавшейся на его глазах, вероятно, не один день, был достойным образом переосмыслен и выражен в их аскетических практиках. Их частью сделалось и «хранение зрения», отсутствие которого когда-то так подвело пророка и Псалмопевца. Некоторым оправданием ему может служить лишь то, что ему, похоже, было просто некуда деваться от того нескромного зрелища, очевидцем которого он сделался в силу обстоятельств. Для этого вкратце напомним, как и почему именно это происходило.

За многие века истории Иерусалима его первоначальный облик подвергался многократным изменениям, так что упоминающиеся в Священном Писании локации и названия подвергались забвению, переименованию и перенесению на другие места. В частности, долгие столетия римские, византийские, крестоносные и прочие обитатели и посетители Святого Города жили со стойким убеждением, что Царь Давид любовался прелестями чужой жены с башни, носившей его имя, что веками высится у нынешних Яффских ворот. Память о такой идентификации, господствовавшей вплоть до середины минувшего века, до сих пор сохраняется в названии кафе «Вирсавия», находящегося во дворе гостиницы «Нью Империал», расположенной прямо напротив этого сооружения. В действительности Башня Давида изначально носила имя Фазаэля, брата Царя Ирода Великого, и входила в комплекс построенной им иерусалимской цитадели. Это одна из немногих построек, уцелевших после разрушения города войсками Тита Флавия Веспасиана в 70-м году по Р.Х. и затем Императора Элия Адриана в ходе Второй Иудейской войны 132–135 годов. Ее сохранили из стратегических соображений, поскольку остававшемуся в разоренном городе воинскому контингенту тоже требовались хоть какие-то укрепления. Впрочем, этот образ все же был несравненно ближе к действительности, чем фантазии европейских живописцев и их заказчиков, полюбивших известный библейский сюжет в связи с возможностью с полной свободой предаваться изображению обнаженной натуры. В соответствии с собственными представлениями они легко и непринужденно помещали эту самую натуру то в антураж палаццо эпохи Возрождения, то в куртуазную роскошь французского рококо, а то в солидные декорации английских особняков, перестроенных из конфискованных при Генрихе VIII и Кромвеле бывших католических аббатств.

Тем не менее даже это отождествление места, где стоял кедровый дворец Давида, никак не согласовалось с библейским, поскольку должно было находиться внутри Сиона, под которым уже давно понималась часть Западного холма античного Верхнего города, довольно далеко отстоящая от Яффских ворот, за пределами ворот Сионских. Но и сам Сион, упоминаемый Царем Давидом в 50-м псалме, во времена его жизни располагался совсем не там. Лишь начатые с конца XIX века исследования позволили точно определить место ветхозаветного Сиона, Города Давида, отнятого им у иевусеев и превращенного в столицу единого царства, его политический и религиозный центр. Древний Салим, переименованный в Ир Давид, типичный ханаанский городок с прорубленным в скале тоннелем к единственному источнику воды, находится сейчас за пределами Старого Города, к югу от Храмовой Горы. В те времена это было компактное, чтобы не сказать тесное, поселение, обнесенное защитными стенами, стоявшее на труднодоступной вершине холма с крутыми склонами и двумя небольшими террасами, где на крошечной площади в 4–5 гектаров и сгрудились все жилые постройки.

Как водится, терем Царя был построен на самой вершине, выше всех прочих зданий – самые ближайшие из которых, конечно же, принадлежали наиболее верным и приближенным членам личной гвардии. В том числе способному и преданному, хоть и иноземному по происхождению военачальнику Урии Хеттеянину. И жена этого Урии, как мы помним, на плоской, как и у всех окружающих домов, крыше совершала свой обычный ежевечерний туалет, пользуясь вечерней прохладой, под нескромными взорами Царя. Которому, в общем-то, тоже было некуда деваться – ведь стоило лишь выйти на воздух (не сидеть же взаперти, в духоте!), как вся расположенная ниже и в самой непосредственной близости ко дворцу окружающая жизнь оказывалась как на ладони, вплоть до интимных подробностей личной соседской гигиены.

Дальнейшие события 11-й и 12-й глав Второй Книги Царств можно не пересказывать – они хорошо известны. Отметим лишь, что совершивший двойное злодеяние – прелюбодейства и убийства – Царь при этом настолько преуспел в лицемерном оправдании своих поступков в глазах окружающих, что сумел убедить в собственной праведности даже себя.

Царь настолько преуспел в лицемерном оправдании своих поступков в глазах окружающих, что сумел убедить в собственной праведности даже себя

Ведь чисто внешне его поведение не могло вызвать ничего, кроме незаслуженных похвал. В том, что после гибели Урии на службе он забрал в свой дом его жену, был, как бы сейчас сказали, необыкновенно удачный популистский пиар-ход, у стратегии которого современным политтехнологам было бы чему поучиться. Фактически Давид применяет к жене своего военачальника, несмотря на его иноземное происхождение, практику обычаев «ужичества». Обычай этот состоял в том, чтобы после смерти мужа его брат или другой близкий родственник (исключая, конечно, сыновей или отца) взял жену (или жен) усопшего в свой дом. Необходимость таких отношений, в которых бы в наше время не усмотрели ничего, кроме инцеста, была продиктована полностью подчиненным общественным положением женщины того времени, которая иначе просто лишалась бы средств к существованию или же проводила полунищенскую жизнь беззащитной и ограниченной во всех правах вдовы.

Тем, что Давид брал в свой дом Вирсавию, непосвященные в подлинные причины происходившего могли увидеть проявление щедрости, милосердия, благородства и верности своим соратникам – сплошные плюсы к его внутриполитическому рейтингу. Он не обязан был заботиться о Вирсавии после смерти мужа – но он берет ее под личное покровительство, чем как бы заявляет о том, что «своих не бросает». Этим он оказывает и высокую посмертную честь Урии, по сути, признавая того как бы своим братом. Такой поступок укрепляет его связи с дружиной, опорой царской власти. «Мессидж» его в том, что «братья по оружию» для него столь же ценны, как и братья по крови, даже если они иноземного происхождения – что добавляло всей ситуации политической пикантности, этакой «интернациональной солидарности» внутри боевого братства. С какой стороны ни посмотри, это был во всех отношениях настолько безупречный «пиар-эффект», что под его действие полностью подпал и сам его создатель. Настолько, что, когда к нему с обличением явился пророк Нафан, представивший всю ситуацию в виде притчи, Царь был возмущен подобным поведением и требовал для виновника самого сурового наказания, даже не догадываясь поначалу о собственной роли в происходящем. Тем сокрушительней становится для него прозрение от той тьмы лукавства, что сумела полностью захватить и подчинить себе некогда просвещенный пророческим даром ум.

Понимание того, насколько он был обманут и поглощен вкрадчиво-разъедающим действием на него стихии беззакония, внезапно оборачивается для Давида и осознанием важного последствия случившегося. Он с ясностью видит, что оказался оторван от всего наиболее ценного и значимого в его жизни. С утратой праведности теряется и Божественное благоволение, что обесценивает все его мечты, стремления и свершения. Грех Царя, священного посредника между его народом и Богом, угрожает той будущности, которую он пытается для него создать и в которой видит смысл всего своего существования. До тех пор, пока он сам находится в таком аномальном состоянии отпадения от путей правды, он как бы выпадает из созидательного сплетения благих судеб Божиих. А это лишает его внутреннего права на осуществление таких миссий, как строительство единой столицы единого царства, в котором уже не будет править заложенная им династия, и не возникнет единый религиозный центр с храмом в честь единого истинного Бога. То, как фатально под сокрушительной тяжестью силы беззакония может в одном поколении исчезнуть лишившийся благословения Божия царствующий дом, Давид прекрасно знал по примеру своего предшественника Саула, сам будучи непосредственным участником многих из происходивших тогда событий. И теперь внезапно он находит себя на самом краю той же внушающей гибельный ужас пропасти, в которую на его памяти еще столь недавно обрушилась первая монархия богоизбранного народа.

Внезапно он находит себя на краю той же пропасти, в которую на недавно обрушилась первая монархия богоизбранного народа

Поэтому теперь лишь покаяние, изглаживающее принесенные беззаконием разрушения, может вернуть в его жизнь и судьбу его народа утраченное созидательное начало благоволения. Без него же он рискует остаться всего лишь такой же аномалией, ошибкой ветхозаветной истории, как дом Саула – может быть, назидательной для тех, кто станет о ней вспоминать, но не созидательной. И тогда не будет ни благоволения для Сиона, ни воздвигаемых ввысь стен Иерусалима и его святилища. На неосвященный алтарь не возложат жертвенных тельцов крепкие руки коэнов, а в их молитвах не будут из века в век вспоминаться основатели величественного и святого храма, Давид и Соломон, поскольку те не сумеют удостоиться такой чести. Где же тогда явится Мессия, который должен произойти от чресл Давидовых и спасти потомков Адама и Евы? Все судьбы мира повисают тогда на тонком волоске покаяния Давида над рвущейся поглотить их бездной беззакония. Но, к счастью, его пророческий дар обогащается этим опытом познания гибельной угрозы отовсюду обступающей человека аномии, проникающей в самую глубину его естества. И этот опыт преодоления самой опасной в мире стихии он передает нам в столь привычном, но не теряющем своего значения и внутренней силы 50-м псалме.