Виктор Франкл: «Страдание перестает быть страданием, когда обретает смысл»

Этот человек получил особое право говорить о смысле жизни и страдания. Австрийский психиатр, психолог, невролог, философ, писатель Виктор Франкл (1905–1997) два с половиной года провел в нацистских концлагерях, выжил и создал новое направление в психотерапии – «логотерапию» (в переводе – «исцеление смыслом»).

Сегодня, 26 марта, исполняется 121 год со дня его рождения.

Виктор Франкл, психиатр, психолог, невролог, философ, писатель

Вопрос о смысле жизни человека в разные моменты нашего земного бытия кажется нам то предельно ясным, то наболевшим, то риторическим, то совершенно банальным. Казалось бы: так ли важен этот смысл? Ответы у каждого из нас, в первую очередь, у верующих и неверующих, будут разными. Но если вдуматься: разве состояние потери смысла, пустоты, бессмысленности жизни – не самое разрушительное и опасное для души? Лично для меня – да. И в критические моменты жизни это состояние требует самой экстренной помощи. Первым делом ищешь ее в молитве – у Бога. Но и через людей, через книги, написанные ими, она тоже порой нежданно-негаданно приходит.

Так было с книгами Виктора Франкла. А ведь его ответы на фундаментальные вопросы всех времен и народов уже стали ценным, спасительным лекарством для многих тысяч людей. Судьба этого человека, его ужасный, но бесценный опыт преодоления предельной бессмысленности и безысходности, предельного страдания вызывают чувство особого уважения и внимания к его мыслям и выводам. Особенно к тем, которые созвучны христианскому мировоззрению.

У всякого человека есть опыт страданий – душевных и телесных. Но сказать, что он прошел фактически через ад и не сломался, более того, нашел в этом смысл и помог другим страдальцам, могут единицы!

Находясь в достаточно комфортных условиях современной жизни, мы чаще всего размышляем о страдании отвлеченно, теоретически, не имея понятия о крайних, исключительно жестоких гранях человеческого бытия. Или читаем чисто теоретические, умозрительные книги современных психотерапевтов, сидящих в уютных кабинетах и дающих советы на основе чужого, а не своего собственного, выстраданного опыта. И тогда вполне оправданно скептическое отношение к ним и их доктринам. Глядя на них, хочется вспомнить библейское: «Врачу, исцелися сам».

Франкл еще до начала Второй мировой войны стал доктором медицины в области неврологии и психиатрии, глубоко изучал психологию депрессии и самоубийств. В юности был увлечен теориями психоанализа З. Фрейда и А. Адлера, но впоследствии стал относиться к ним критически и основал третью, после двух предыдущих, венскую школу психоанализа:

«В эпоху Фрейда причиной всех бед считалась сексуальная неудовлетворенность, а ныне нас уже волнует другая проблема – разочарование в жизни. Если во времена Адлера типичный пациент страдал от комплекса неполноценности, то в наши дни пациенты жалуются главным образом на чувство внутренней опустошенности, которое возникает от ощущения абсолютной бессмысленности жизни. Вот что я называю экзистенциальным вакуумом».

Пережив ужасы войны, будучи узником лагеря смерти, Франкл как человек и как врач-психиатр приобрел исключительный жизненный и профессиональный опыт

Пережив ужасы войны, будучи узником лагеря смерти, Франкл как человек и как врач-психиатр приобрел исключительный жизненный и профессиональный опыт – опыт познания человеческой природы:

«Как профессор в двух областях – неврологии и психиатрии – я полностью сознаю пределы, в которых человек подвластен биологическим, психологическим и социальным условиям. Но кроме того, что я профессор в двух областях медицины, я еще и человек, выживший в четырех лагерях – концентрационных лагерях – и в этом качестве могу свидетельствовать, в какой невероятной степени человек способен не поддаваться и мужественно противостоять даже самым худшим из мыслимых условий.

…Мы даже возьмем на себя смелость сказать, что этот наиболее радикальный вызов самому себе, на который способен человек (то есть не только сомнения в смысле жизни, но и действия, направленные против жизни), эта фундаментальная возможность человека выбрать самоубийство, эта его свобода решать, быть ли ему вообще, выделяют человека из всех других существ, этим человеческий способ бытия отличается от существования животных.

…Лагерная жизнь дала возможность заглянуть в глубины человеческой души. И надо ли удивляться тому, что в глубинах этих обнаружилось все, что свойственно человеку. Человеческое – это сплав добра и зла. Рубеж, разделяющий добро и зло, проходит через все человеческое и достигает самых глубин человеческой души. Он различим даже в бездне концлагеря. Мы изучили человека так, как его, вероятно, не изучило ни одно предшествующее поколение. Так что же такое человек? Это существо, которое всегда решает, кто он. Это существо, которое изобрело газовые камеры. Но это и существо, которое шло в эти камеры, гордо выпрямившись, с молитвой на устах».

По мнению Франкла, в человеке можно увидеть не только стремление к удовольствию (согласно мнению Фрейда) или волю к власти (по теории Адлера), но и стремление к смыслу:

«Человек стремится обрести смысл и ощущает фрустрацию или вакуум, если это стремление остается нереализованным.

…Стремление найти смысл жизни – это не просто “вторичная рационализация” инстинктивных влечений, это главная мотивационная сила в человеке».

1941 год стал последним, когда Виктор Франкл вел вполне полноценную жизнь: работал нейрохирургом и возглавлял неврологическое отделение Ротшильдской больницы, готовил к изданию свою первую книгу «Врачевание души», женился на медсестре Тилли Гроссер.

Но в следующем, 1942-м, все изменилось кардинально и необратимо: Виктор, его молодая, любимая супруга и родители, будучи евреями по национальности, были отправлены нацистами в концентрационные лагеря. До освобождения дожил только Виктор, его близкие погибли…

Франкл продолжал миссию врача-психолога даже в нечеловеческих условиях концлагеря, преодолевая собственные страдания

Франкл не только выжил, он продолжал миссию врача-психолога и в нечеловеческих условиях концлагеря, преодолевая собственные страдания и находя силы спасать других узников от шока, апатии, депрессии, от самоубийства.

Тот опыт, который он приобрел в экстремальной жизненной ситуации, стал действенным средством, лекарством для его пациентов и в мирное, послевоенное время, ведь всякий человек не застрахован от тяжелых утрат, психологических травм и болезней.

Этот психотерапевт лечил людей смыслом, помогая находить его в любом тяжелом жизненном состоянии, даже в страдании, даже в грядущей смерти:

«Смысл имеет не только деятельная жизнь, дающая человеку возможность реализации ценностей творчества, и не только жизнь, полная переживаний, жизнь, дающая возможность реализовать себя в переживании прекрасного, в наслаждении искусством или природой. Сохраняет свой смысл и жизнь – как это было в концлагере, – которая не оставляет шанса для реализации ценностей в творчестве или переживании. Остается последняя возможность наполнить жизнь смыслом: занять позицию по отношению к этой форме крайнего принудительного ограничения его бытия. Созидательная жизнь, как и жизнь чувственная, для него давно закрыта. Но этим еще не все исчерпано. Если жизнь вообще имеет смысл, то имеет смысл и страдание. Страдание является частью жизни, точно так же, как судьба и смерть. Страдание и смерть придают бытию цельность».

После войны Франкл прожил долгую, плодотворную жизнь и скончался, будучи почтенным старцем, в возрасте 92 лет. Вторично женился. Супруги с уважением относились к религиозным взглядам друг друга – жена Франкла была католичкой, а Виктор посещал синагогу.

Как врач и ученый, Франкл получил степень доктора философии, стал профессором неврологии и психиатрии Венского университета. Выступал с лекциями и семинарами в разных странах мира.

Он успел написать и опубликовать более 30 книг, часть которых переведена на иностранные языки, в том числе на русский: «Человек в поисках смысла», «Сказать жизни “Да!”: психолог в концлагере», «Доктор и душа», «Основы логотерапии. Психотерапия и религия», «Воля к смыслу», «Психотерапия на практике», «Теория и терапия неврозов», «Логотерапия и экзистенциальный анализ», «Страдания от бессмысленности жизни. Актуальная психотерапия» и т. д.

Логотерапия – это не чисто религиозная концепция, однако Виктор Франкл – это психотерапевт, использовавший религиозные категории. Во всяком случае, он успешно применял логотерапию с людьми и верующими, и неверующими, формулируя Сверхсмысл (как он называл его) нашего бытия таким образом, что в его текстах и устных консультациях он все-таки прочитывался между строк:

«В мире, как он описывается многими науками, отсутствует смысл. Это, однако, означает не то, что мир лишен смысла, а лишь то, что многие науки слепы к нему. Смысл приносится в жертву многими науками.

…Бытие неполноценно и неустойчиво, если не несет в себе стремление к чему-то находящемуся за его пределами».

Предлагаем вниманию читателей избранные фрагменты из книг В. Франкла, позволяющие понять основные принципы логотерапии и ее применения в жизни.

Концлагерь глазами психолога

Человеческая жизнь всегда и при любых обстоятельствах имеет смысл, и этот смысл охватывает также страдания, нужду и смерть

К вечеру этого дня мы все лежали на нарах. Настроение было особенно плохое, а тут еще и свет погас. И тогда староста, человек умный, завел разговор о том, что всех тревожило: о товарищах, которые умерли или наложили на себя руки, о том, что в основе этих смертей лежит отказ от противостояния, отказ от самих себя. И он обратился ко мне. Видит Бог, я вовсе не был в том состоянии духа, чтобы утешать кого-то или оказывать психотерапевтическую помощь. Мне до жути было холодно и голодно. Но я был обязан собраться с силами и что-то сказать. И я начал с того, что участь для каждого из нас неутешительная и вероятность выжить ничтожно мала, но она есть, примерно пять процентов. Но я, несмотря ни на что, не собираюсь складывать оружие. Ведь никто не знает своего будущего, что ему может принести следующий час… Я говорил не только о нашем неизвестном будущем, но и о счастливом прошлом, о нашем внутреннем богатстве, которое никто и ничто не может отнять. И пусть оно миновало, но все же сохранено для вечности. Я говорил о возможностях наполнить свою жизнь смыслом, даже здесь. (Мои товарищи лежали тихо, не шевелясь, только изредка раздавались вздохи.) О том, что человеческая жизнь всегда и при любых обстоятельствах имеет смысл и что этот смысл охватывает также страдания, нужду и смерть. И я просил этих бедняг, внимательно слушавших меня в кромешной тьме барака, смотреть в лицо ужаснейшего положения – и все-таки не отчаиваться, все-таки сознавать, что даже при всей безнадежности нашей борьбы она все равно имеет свой смысл, несет свое достоинство!

На каждого из нас, – говорил я, – в эти часы, которые, может быть, для многих уже становятся последними часами, кто-то смотрит сверху требовательным взглядом – друг или женщина, живой или мертвый. Или – Бог. И он ждет от нас, что мы его не разочаруем, что мы не будем жалкими, что мы сумеем сохранить стойкость и в жизни, и в смерти.

И, наконец, я говорил о нашей жертве – что она в любом случае имеет смысл. Религиозные люди легко поймут меня – и это я тоже сказал. Я поведал им историю моего товарища, который в самом начале лагерной жизни заключил «договор» с небесами: пусть любые его страдания и его смерть станут той ценой, которую он платит за то, чтобы смерть любимого человека стала легкой. И для него страдания и смерть перестали быть бессмысленными, они наполнились высоким смыслом. Да, он не хотел мучиться и умирать просто так. И мы этого тоже не хотим!

Внушить людям этот последний смысл нашего существования, здесь – в бараке и сейчас – в этой ситуации, – такова была цель моих стараний. И, кажется, я ее достиг. Внезапно под одной из балок вновь вспыхнула электрическая лампочка, и я увидел моих товарищей, собравшихся вокруг моих нар, немощных, в жалких отрепьях. И я увидел на их глазах слезы…

***

В неделю между Рождеством и Новым 1945 годом смертность в лагере была особенно высокой, причем, по его мнению, для этого не было таких причин, как особое ухудшение питания, ухудшение погоды или вспышка какой-то новой эпидемии. Причину, по его мнению, надо искать в том, что огромное большинство заключенных почему-то питали наивную надежду на то, что к Рождеству они будут дома. Но поскольку надежда эта рухнула, людьми овладели разочарование и апатия, снизившие общую устойчивость организма, что и привело к скачку смертности. Мы уже говорили о том, что каждая попытка духовно восстановить, «выпрямить» человека снова и снова убеждала, что это возможно сделать, лишь сориентировав его на какую-то цель в будущем. Девизом всех психотерапевтических и психогигиенических усилий может стать мысль, ярче всего выраженная, пожалуй, в словах Ницше: «У кого есть “Зачем”, тот выдержит почти любое “Как”». Надо было в той мере, в какой позволяли обстоятельства, помочь заключенному осознать свое «Зачем», свою жизненную цель, а это дало бы ему силы перенести наше кошмарное «Как», все ужасы лагерной жизни, укрепиться внутренне, противостоять лагерной действительности. И наоборот: горе тому, кто больше не видит жизненной цели, чья душа опустошена, кто утратил смысл жизни, а вместе с ним – смысл сопротивляться. Такой человек, утративший внутреннюю стойкость, быстро разрушается. Фраза, которой он отклоняет все попытки подбодрить его, типична: «Мне нечего больше ждать от жизни». Что тут скажешь? Как возразишь?

***

Мы буквально потеряли способность радоваться, и нам пришлось медленно учиться этому заново

Мы пришли на луга, полные цветов. Мы их видели и понимали, что это цветы, но они не вызвали у нас никаких чувств. Первая искра радости вспыхнула, когда мы увидели петуха с пышным многоцветным хвостом. Но это была лишь искра: мы еще не принадлежали к этому миру. Вечером, когда мы все снова сошлись в нашем бараке, каждый тихо спрашивал друга: «Скажи мне, ты радовался сегодня?» И друг смущенно отвечал, не зная, что все чувствовали одно и то же: «По правде говоря, нет!» Мы буквально потеряли способность радоваться, и нам пришлось медленно учиться этому заново.

***

Среди заключенных, которые многие годы провели за колючей проволокой, которых пересылали из лагеря в лагерь, кто сменил чуть ли не дюжину лагерей, как правило, наибольшие шансы остаться в живых имели те, кто в борьбе за существование окончательно отбросил всякое понятие о совести, кто не останавливался ни перед насилием, ни даже перед кражей последнего у своего же товарища. А кому-то удалось уцелеть просто благодаря тысяче или тысячам счастливых случайностей или просто по милости Божьей – можно называть это по-разному. Но мы, вернувшиеся, знаем и можем с полной уверенностью сказать: лучшие не вернулись!

***

Чувствительные люди, с юных лет привыкшие к преобладанию духовных интересов, переносили лагерную ситуацию, конечно, крайне болезненно, но в духовном смысле она действовала на них менее деструктивно, даже при их мягком характере. Потому что им-то и было более доступно возвращение из этой ужасной реальности в мир духовной свободы и внутреннего богатства. Именно этим и только этим можно объяснить тот факт, что люди хрупкого телосложения подчас лучше противостояли лагерной действительности, чем внешне сильные и крепкие.

***

Я всегда думал и утверждал, что человек начинает понимать, зачем то и иное случилось в его жизни и что было для него к лучшему, лишь спустя некоторое время, через пять или десять лет. В лагере же это иногда становилось ясно через пять или десять минут.

***

Да, нам пришлось много «перестрадать». Поэтому следовало смотреть в лицо страданиям, рискуя не выдержать, рискуя не сдержать слез. Да и не надо было стыдиться таких слез – они свидетельствовали о том, что у человека есть высшее мужество – мужество страдать. Впрочем, такое понимание было у немногих, большинство со смущением признавались в том, что «снова плакали». Один мой товарищ на вопрос, как ему удалось избавиться от голодных отеков, ответил: «Я их выплакал»…

***

Человек, не способный последним взлетом чувства собственного достоинства противопоставить себя действительности, вообще теряет в концлагере ощущение себя как субъекта, не говоря уж об ощущении себя как духовного существа с чувством внутренней свободы и личной ценности. Он начинает воспринимать себя скорее как частичку какой-то большой массы, его бытие опускается на уровень стадного существования.

***

Достоевский как-то сказал: я боюсь только одного – оказаться недостойным моих мучений. Эти слова вспоминаешь, думая о тех мучениках, чье поведение в лагере, чье страдание и сама смерть стали свидетельством возможности до конца сохранить последнее – внутреннюю свободу. Они могли бы вполне сказать, что оказались «достойны своих мучений». Они явили свидетельство того, что в страдании заключен подвиг, внутренняя сила. Духовная свобода человека, которую у него нельзя отнять до последнего вздоха, дает ему возможность до последнего же вздоха наполнять свою жизнь смыслом. Ведь смысл имеет не только деятельная жизнь, дающая человеку возможность реализации ценностей творчества, и не только жизнь, полная переживаний, жизнь, дающая возможность реализовать себя в переживании прекрасного, в наслаждении искусством или природой. Сохраняет свой смысл и жизнь – как это было в концлагере, – которая не оставляет шанса для реализации ценностей в творчестве или переживании.

О любви

Промерзшая земля плохо поддается, из-под кирки летят твердые комья, вспыхивают искры. Мы еще не согрелись, все еще молчат. А мой дух снова витает вокруг любимой. Я еще говорю с ней, она еще отвечает мне. И вдруг меня пронзает мысль: а ведь я даже не знаю, жива ли она! Но я знаю теперь другое: чем меньше любовь сосредоточивается на телесном естестве человека, тем глубже она проникает в его духовную суть, тем менее существенным становится его «так-бытие» (как это называют философы), его «здесь-бытие», «здесь-со-мной-присутствие», его телесное существование вообще. Для того, чтобы вызвать сейчас духовный образ моей любимой, мне не надо знать, жива она или нет. Знай я в тот момент, что она умерла, я уверен, что все равно, вопреки этому знанию, вызывал бы ее духовный образ, и мой духовный диалог с ним был бы таким же интенсивным и так же заполнял всего меня.

***

Любовь гораздо шире физической личности любимого человека. Она сосредоточена на духовном существовании любимого, его внутренней сущности

Мне стало ясно (теперь-то я хорошо понимаю эту истину): любовь гораздо шире физической личности любимого человека. Она сосредоточена на духовном существовании любимого, его внутренней сущности. Присутствует ли он тут физически, и даже жив он или нет, в каком-то смысле теряет значение.

***

В служении делу или любви к другому человеку человек осуществляет сам себя. Чем больше он отдает себя делу, чем больше он отдает себя своему партнеру, тем в большей степени он является человеком, и тем в большей степени он становится самим собой.

***

Только любовь есть то конечное и высшее, что оправдывает наше здешнее существование, что может нас возвышать и укреплять! Да, я постиг смысл того итога, что достигнут человеческой мыслью, поэзией, верой: освобождение – через любовь, в любви! Я теперь знаю, что человек, у которого нет уже ничего на этом свете, может духовно – пусть на мгновение – обладать самым дорогим для себя – образом того, кого любит.

***

Ты снова ведешь свой мысленный диалог с любимым человеком, снова посылаешь свои жалобы небесам, снова, в тысячный раз, ищешь ответа на вопрос о смысле твоего страдания, твоей жертвы, твоего медленного умирания. Но вот, в каком-то последнем порыве, все в тебе восстает против безнадежности смерти, и ты чувствуешь, как твой дух прорывается сквозь этот серый туман, сквозь безнадежность и бессмысленность, и на твой вопрос – есть ли смысл? – откуда-то звучит твердое, ликующее «да!». И в этот момент в окошке деревенского дома, смутно виднеющегося вдали, похожего на театральную декорацию, вдруг зажигается огонек – et lux in tenebris lucet – «свет сияет во мраке».

***

Эта мысль поразила меня: первый раз в жизни я вдруг понял истину, воспетую столькими поэтами, провозглашенную в качестве высшей мудрости столькими мыслителями. Эта истина в том, что любовь является последней и высшей целью, к которой может стремиться человек. Тогда я осознал и значение той величайшей тайны, которую всегда стремилась донести поэзия, размышления и вера людей: спасение человека через любовь и в любви.

Про уникальность каждого человека

Кем станешь ты, как сложится твоя дальнейшая жизнь? Это всегда только твое решение! В этом и состоит наша свобода! У каждого из нас есть уникальный смысл жизни и никто кроме нас самих не может сказать в чем он заключается, в чем он есть, надо только его отыскать.

***

Единственность, уникальность, присущие каждому человеку, определяют и смысл каждой отдельной жизни. Неповторим он сам, неповторимо то, что именно он может и должен сделать – в своем труде, в творчестве, в любви. Осознание такой незаменимости формирует чувство ответственности за собственную жизнь, за то, чтобы прожить ее всю, до конца, высветить во всей полноте. Человек, осознавший свою ответственность перед другим человеком или перед делом, именно на него возложенным, никогда не откажется от жизни. Он знает, зачем существует, и поэтому найдет в себе силы вытерпеть почти любое «как».

***

Нет такой ситуации, в которой нам не была бы предоставлена жизнью возможность найти смысл. И нет такого человека, для которого жизнь не держала бы наготове какое-нибудь дело. Возможность осуществить смысл всегда уникальна, и человек, который может ее реализовать, всегда неповторим.

***

Не следует искать абстрактного смысла жизни. У каждого есть свое особое призвание или миссия, конкретное предназначение в жизни, которое требует выполнения. Во всем этом ему нет замены, и его жизнь не может быть прожита заново. Таким образом, задача каждого уникальна, как и его специфическая возможность ее выполнить.

О смыслах

Именно там, где мы не можем изменить ситуацию, мы призваны измениться сами.

***

У человека можно отнять все, кроме одного: последней свободы человека – выбирать свое отношение к любым обстоятельствам, выбирать собственный путь.

***

Вы можете лишиться всего в жизни, кроме одного – свободы выбирать реакцию на происходящее

Вы можете лишиться всего в жизни, кроме одного – свободы выбирать реакцию на происходящее. Вот что определяет качество прожитой нами жизни – не богатство или нищета, не слава или неизвестность, не здоровье или мучения. Качество нашей жизни определяется тем, как мы относимся к этим реальностям, какое значение мы им приписываем, какое состояние души они нам создают.

***

Страдание своей целью имеет уберечь человека от апатии, от духовного окоченения.

***

В какой-то мере страдание перестает быть страданием, когда обретает смысл.

***

Страдание имеет смысл, если ты сам становишься другим.

***

Стремление найти смысл жизни является главной мотивирующей силой в человеке… Я не побоюсь сказать, что в мире не существует более действенной помощи для выживания даже в самых ужасных условиях, чем знание, что твоя жизнь имеет смысл.

***

Вся сложность в том, что вопрос о смысле жизни должен быть поставлен иначе. Надо выучить самим и объяснить сомневающимся, что дело не в том, чего мы ждем от жизни, а в том, чего она ждет от нас. Говоря философски, тут необходим своего рода коперниканский переворот: мы должны не спрашивать о смысле жизни, а понять, что этот вопрос обращен к нам – ежедневно и ежечасно жизнь ставит вопросы, и мы должны на них отвечать – не разговорами или размышлениями, а действием, правильным поведением. Ведь жить – в конечном счете значит нести ответственность за правильное выполнение тех задач, которые жизнь ставит перед каждым, за выполнение требований дня и часа.