Педагогика Царственных страстотерпцев и драма современного родительства

Царственные Страстотерпцы

Всякий раз, всматриваясь в лабиринты человеческих судеб, мы обнаруживаем эту незатихающую боль — боль отцовства и материнства, обернувшегося крахом. Сколько сегодня вокруг нас людей, которые на склоне лет разделяют горькую трагическую участь шекспировского короля Лира!

Английский король Лир в трагедии Шекспира совершил типичную для всех времен человеческую ошибку: он не разглядел искреннюю любящую душу своей младшей дочери Корделии и изгнал ее за то, что она отказалась напоказ разменивать свою любовь на льстивые речи. Двум же старшим, лицемерным и бездушным,   Лир отдал все свое королевство. Когда же они, получив всё, предали отца, лишив его даже крова и обратив в нищего безумного скитальца, старик твердил в бреду фразу, которую с тех пор беззвучно повторяют несчетное число несчастных родителей мира: «Чудовищнее нет змеи, чем зубы неблагодарного ребёнка».

Эта личная катастрофа разыгрывается сегодня по одному и тому же сценарию во вполне благополучных и внешне счастливых семьях. Родители вкладывали в ребёнка всё, что имели: лучшие годы, силы, здоровье, максимально возможные средства. Они ограждали его от малейшего сквозняка, нанимали репетиторов, покупали дорогие вещи, оплачивали престижную учебу и увлекательные поездки. Они исполняли практически каждую прихоть своего дитяти, путая избалованность с любовью. Родителям казалось, что они вкладываются в свое будущее, растят надежную опору для своей старости, преданных хранителей семейного очага.

Но наступает час испытаний — и вчерашние «милые ангелоподобные дети» внезапно являют бездну холодного эгоизма, чёрствости, глухой неблагодарности, бесчеловечного расчётливого предательства. Они уходят, громко хлопнув дверью, или смотрят на стареющих родителей как на досадную обузу, мешающую их комфорту. Они с лёгкостью предают идеалы, которые были святы для их предков, отрекаются от веры отцов и оставляют родителей умирать в духовном и физическом одиночестве.

«За что?» — этот мучительный вопрос кричит внутри каждого отца и матери, столкнувшихся с этим самым страшным для них предательством. Где была допущена фатальная ошибка? Почему, пытаясь вырастить любимых наследников и соратников, так часто получают алчных потребителей и надменных судей?

В этой точке отчаянного недоумения и родительской скорби Церковь ставит перед нашим взором Царскую семью — императора Николая, императрицу Александру и их пятерых детей Ольгу, Татьяну, Марию, Анастасию и цесаревича Алексия.

* * *

Царская Семья

Когда весной 1917 года в одночасье рухнула великая Империя, когда от Государя в один день отреклись те, кто был обязан ему буквально всем, — командующие фронтами, генералы, министры, придворные, — вокруг Царской семьи сомкнулось кольцо подлого предательства. Вчерашние верноподданные с лёгкостью срывали со стен портреты царя, вчерашние друзья стыдливо прятали глаза. Газеты исходили грязной клеветой. Семья оказалась в полной леденящей изоляции.

Но! В этой кромешной тьме не нашлось ни одного предателя — среди детей Государя.

Все пятеро стояли рядом с родителями в сыром подвале Ипатьевского дома в июле 1918 года. Царевичу Алексею было тринадцать лет. Анастасии — семнадцать. Марии — девятнадцать. Татьяне — двадцать один. Ольге — двадцать два.

Преисподняя Ипатьевского дома. Художник Александр Левченков. Холст, масло. 2018 г.

Никто из них не сбежал. Ни один не валялся в ногах у новой власти, выторговывая себе пощаду или заграничный паспорт. Ни один не открестился от своего отца, не выступил с «разоблачением» его политики в обмен на свободу. Ни один не отрёкся — ни от Христа, ни от родителей, ни от России.

Следователь Николай Алексеевич Соколов, который после гибели Семьи вёл расследование дела об убийстве, оставил нам поразительное открытие. По собранным им свидетельствам абсолютно всех людей, соприкасавшихся с Царской семьёй в Тобольске и Екатеринбурге, — от преданной прислуги и врачей до грубых, озлобленных надзирателей и случайных посетителей, — ни в одном из детей до самой последней минуты не было замечено ни малодушия, ни отчаяния, ни малейшей попытки отделить свою участь от участи родителей!

Это алмазное единство не возникло само по себе. Оно было выковано задолго до Тобольска и Екатеринбурга. Оно было зрелым, осознанным плодом воспитания, а не просто следствием экстремальных обстоятельств. Обстоятельства лишь раскрыли это сокровище перед людьми, показав миру его драгоценное сияние.

Но как совершилось это педагогическое чудо? Каковы были законы той уникальной родительской школы, что дала нам пятерых святых?

* * *

Император Николай II и Цесаревич Алексий

Первое правило воспитания в Царском Доме звучит сегодня революционно не только для современной эпохи, но и для аристократии рубежа XIX–XX веков.

В большинстве дворянских и державных семей того времени детей фактически сдавали чужим рукам. Воспитанием занимались штаты гувернанток, бонн, наставников и учителей. Родители в лучшем случае виделись с детьми один час в день во время протокольного чаепития. В худшем — по строго парадным, церемониальным поводам. Дети росли среди чужих людей, впитывая их привычки, их философию и их ценности.

Николай Александрович и Александра Феодоровна сознательно и решительно сломали эту кастовую традицию. Они воспитывали своих детей сами.

Учителя, разумеется, были — преподавали детям языки, точные науки и музыку. Но эти люди были лишь помощниками, а не воспитателями душ. Главными и единственными наставниками, формирующими сердца детей, оставались отец и мать.

Каждый вечер отец сам читал детям вслух русскую классику. Мать сама писала им наставительные, удивительные по глубине записки, когда не могла сказать что-то лично. Обеды и ужины проходили вместе, всей семьёй, без посторонних гостей и светского шума. Молитва — только вместе. Игры и физический труд — вместе. Прогулки — вместе. Недели отпуска в крымской Ливадии проводились исключительно в тесном семейном кругу.

Дети росли, зная лица своих родителей ближе и детальнее, чем чьи-либо иные лица на земле. И они знали их не как парадных «Государя» и «Государыню» в золотых эполетах и бриллиантовых коронах, а как простых, бесконечно любящих папу и маму — в их домашней жизни. Они видели отца за завтраком в простой походной тужурке, слышали его шутки, видели его в моменты утешения, укоризны и тихой молитвы.

Родительский авторитет, соединённый с домашней простотой и доступностью, стал тем нерушимым фундаментом, на котором выросли детские души. Без этого фундамента — без ежедневного родительского присутствия — всё остальное здание воспитания неизбежно оказалось бы зыбким и могло бы рухнуть при историческом шторме.

* * *

Всё, о чём мы говорили выше, — родительское присутствие, семья как единый организм, — работало у державного семейства Романовых лишь при одном условии, без которого, как в бессчетном количестве семей всё грозило превратиться в набор благородных, но бесплодных установок.

Это условие — живая ежедневная реальная вера. Церковь как центр, а не традиционная декорация. Юлия Ден, фрейлина императрицы, свидетельствовала:

«Это была семья, где Христос был не просто почётным гостем, Которому кланялись по праздникам, а настоящим, полновластным Хозяином дома».

Многие родители, включая вполне воцерковленных, совершают одну и ту же ошибку. Они пытаются «приобщить ребёнка к вере» так же, как приобщают его к спорту или иностранному языку: раз в неделю в храм, иногда пост, разговор о Боге, когда удобно. Ребёнок получает вкус религиозности — но не её силу. И когда наступает серьёзное испытание, эта декоративная вера снимается с плеч легко, как подростковый костюм. Ребёнок в юности уходит из Церкви, а удивлённые родители спрашивают: почему?

Ответ прост и жесток: потому что серьёзной веры в доме и не было. Была во многом её имитация. Ребёнок безошибочно почуял эту имитацию и предпочёл честное безверие неубедительному для него благочестию.

Царская семья действовала на другом уровне глубины. Их вера была ни чем не отменяемым каркасом жизни. Каждое воскресенье — Литургия. Все двунадесятые праздники — обязательно. Никаких «сегодня устали», «поздно легли», «завтра ранний подъём». Богослужение было точкой отсчёта недели, а не событием, вписываемым в неё при удобном случае. Дети росли, зная: неделя строится вокруг воскресной Литургии. Это фундамент. Это не обсуждается.

Дом жил церковным календарём, а не светским. Главные семейные праздники — не Новый год и не мода на мирские праздники, а Пасха, Рождество, Троица, Богородичные дни, дни памяти святых, особо чтимых семьёй. Пост соблюдался строго — не формально, а всем укладом дома. Дети видели: наш календарь — Церковь. Мир идет по своему расписанию; мы — по своему.

Таинств действительно алкали, они и в малой степени не были ритуалом. Регулярная исповедь. Регулярное причащение. Не раз в год для порядка, а как хлеб, без которого душа голодает. Дети росли, зная: без Причастия человек болен. Он не полон. Он теряет себя. Таинство — это не «сходил в церковь», а буквально то, что жизненно необходимо ученику Христову.

Молитва была воздухом семьи. Утреннее правило — всегда, где бы ни находились, от дворца до тюрьмы. Вечернее правило — всегда. Молитва перед едой. Молитва перед дорогой. Молитва перед сном за близких, за страждущих, за врагов. Это не было «напоминанием ребёнку помолиться». Это было тем реальным воздухом, которым дышал дом. Кто дышит таким воздухом с младенчества — уже не задохнётся во взрослой жизни.

Родители сами молились всерьёз. Николай Александрович стоял на коленях перед иконами иногда часами. Александра Феодоровна знала Псалтирь наизусть; в самые тяжёлые минуты сначала молилась, а действовала потом. Дети видели это. И понимали: молитва — для тех, кто хочет жить всерьёз.

Священное Писание было их главным домашним чтением. Евангелие — ежедневно. Дети знали слова Христа не как школьный материал, а как речь родного отца, читавшего Писание вслух. Такой ребёнок не отречётся от Христа: ведь он от Христа слишком многое слышал.

Всё это — дисциплина, все это — выверенное устройство жизни, из которой Христос вычеркнут быть не может, потому что Он вписан в каждую строку этой жизни. Когда дети выросли и наступил час Ипатьевского подвала, вера уже была для них плотью и кровью. Они не отреклись — потому что просто не могли. Отречение от Христа для них было бы отречением от собственного дыхания.

Вот к чему приводит ответственная серьёзная церковная жизнь семьи. Они не стремились к умильным красивым сценам благочестия, они строили жизнь в необратимость веры, когда она срастается с человеком и уже не отделяется.

Если родители сегодня хотят видеть в своих детях крепость Царственных детей, они должны прежде всего решить один вопрос: Церковь для нас — центр жизни? Христос — Хозяин дома или время от времени почётный гость? От ответа на этот вопрос зависит всё остальное.

* * *

Вторым законом Царской педагогики был сознательный, принципиальный отказ от изнеженности и культа избыточного потребления.

Императорская семья обладала несметными богатствами и возможностями дать детям буквально всё. Но они сознательно лишали их этого «всего». Это был выбор глубокой, исцеляющей педагогической простоты. Родители понимали: изнеженная, привыкшая к постоянному ублажению душа физически бессильна перед жизненными испытаниями.

Одежда в семье переходила от старших к младшим и бережно донашивалась. Младшая Анастасия часто носила платья, из которых выросла Мария. Мария донашивала вещи Татьяны. Никто в семье не считал это унижением или признаком скупости — это было естественной нормой вещей.

Каждое утро великие княжны начинали сами: молились, застилали свои постели, прибирали комнаты. В их спальнях не было горничных для одевания и причёсывания. Спали они на простых складных походных кроватях с жёсткими матрасами без подушек, укрываясь лёгкими одеялами. Холодная ванна по утрам в любое время года была обязательным правилом.

Стол в Царском дворце, кроме официальных приёмов, был предельно простым. Обычная каша на завтрак, простые супы и жаркое на обед — ничего экзотического или вычурного. Александра Феодоровна лично следила за тем, чтобы меню детей практически не отличалось от меню слуг. Карманных денег на личные прихоти выделялся строгий минимум, и за каждый потраченный рубль дети вели детальный письменный отчёт.

Императрица сформулировала потрясающий педагогический закон, который она сама блестяще исполнила:

«Строгость без нежности вырастит бунтаря. Нежность без строгости вырастит слабого. Только двое вместе — вырастят святого».

Только представим уровень цели воспитания в этой семье! И поразимся той сбывшейся победе, которой эти труды увенчались!

Ограничивая детей во внешнем комфорте, родители открывали им простор для могучего внутреннего роста. Они воспитывали в них волю, терпение и способность радоваться малому — качество, которое, к сожалению, слишком часто атрофировано у большинства современных детей.

* * *

Николай II и Алексей Николаевич пилят дрова в Тобольске. Зима конца 1917 года

Суть воспитания в Царской семье — активная, ежедневная «прополка» детских душ от сорняков греха и одновременное насаждение созидательных качеств.

Что искореняли безжалостно? Прежде всего — праздность. Александра Феодоровна считала лень главным источником душевного разложения. Руки детей всегда должны были быть заняты: учёбой, рукоделием, помощью другим.

Эгоизм и капризы. Слово «я хочу» в семье было под негласным запретом. Господствовало слово «надо».

Высокомерие. Малейшая попытка проявить снобизм перед кем бы то ни было — от слуг до вельмож — пресекалась родителями мгновенно и очень жёстко. Это была безжалостная ампутация любого проявления высокомерия.

А что созидали? Прежде всего — умение обслуживать себя своими руками. Но по-настоящему этот навык раскрылся в заточении. В Тобольске и Екатеринбурге эти хрупкие девушки без тени брезгливости или жалости к себе мыли полы, кололи вместе с отцом дрова, копали грядки в огороде и ухаживали за больным братом. Ни одна из них ни разу не посмотрела на грязную работу как на «не своё дело».

Аристократия, работающая руками, — это элита, способная выдержать любое земное испытание.

Патриотизм — как любовь, а не как идеология. Любовь к России воспитывалась в детях не через пафосные декларации или заучивание патриотических лозунгов. Это была тихая, ежедневная любовь к России как к живому существу — к её истории, к её многострадальному народу, к её вере.

Николай Александрович знал и любил каждый уголок своей страны. Александра Феодоровна, немка по рождению, приняв Православие, полюбила Россию с той страстностью, с какой любят внезапно обретённое сокровище. Дети росли в атмосфере, где Россия была родной любимой страдающей матерью. И потому в подвале Ипатьевского дома они умирали не за абстрактную геополитическую концепцию, а за конкретное, живое и любимое Лицо.

* * *

Ещё один педагогический принцип Царской семьи является самым поразительным и противоположным принципам современного родительского воспитания: родители никогда не изолировали детей от страданий.

Сегодняшний среднестатистический родитель считает своим священным долгом оградить ребёнка от любого тяжёлого зрелища. Детей прячут от болезней близких, не берут их на похороны, ограждают от встреч с чужой бедой, нищетой и смертью. Создаётся стерильный, иллюзорный мир, где нет несчастий, нет боли. В результате мы получаем инфантильных, душевно глухих эгоистов, которые при первом же столкновении с реальным жизненным горем ломаются или впадают в депрессию.

Государь и Государыня действовали прямо противоположным образом. Они не ограждали детей от страдания — они сознательно вовлекали их в него.

Во время Первой мировой войны императрица Александра Феодоровна вместе с двумя старшими дочерьми — Ольгой (ей тогда было девятнадцать лет) и Татьяной (семнадцати лет) — прошла полный курс сестёр милосердия. Они стали ежедневно работать в лазарете. Не для красивых снимков в газетах, не в белых перчатках. Они выполняли самую тяжёлую, грязную и порой страшную работу.

Они мыли гноящиеся раны. Меняли повязки на гангренозных, полуразложившихся телах. Присутствовали на сложнейших ампутациях, держа тазы с отрезанными конечностями. Они часами держали за руки умирающих от ран простых крестьянских парней — солдат, слушая их последние хрипы, шепча слова утешения и читая над ними Псалтирь.

Что делает такая работа с сердцем девятнадцатилетней девушки? Она мгновенно делает её взрослой. Она смывает всю светскую дурь, весь девичий эгоцентризм и капризы. Она даёт подростку ясное понимание: в мире есть страдание, и жизнь — это не бесплатный аттракцион, она имеет огромную цену.

Ребёнок, который в юности послужил чужой боли, навсегда приобретает прививку от цинизма и эгоизма. Он знает цену жизни. Он не будет тратить её на пустые развлечения и бессмысленный комфорт. Он не отречётся от Христа за миску чечевичной похлёбки, потому что он видел, как люди умирают с Его Именем на устах.

* * *

Императорица Александра Феодоровна

Внутренний мир этой семьи лучше всего раскрывается в личных записях и письмах Императрицы, которые звучат сегодня как золотые правила высочайшей педагогики.

Из письма к старшей дочери Ольге в её отрочестве:

«Помни, дочь моя, что чистота есть венец женской души. Никакая земная красота, никакой внешний блеск не заменят её. Береги её как самое дорогое сокровище — потому что она есть первое, что ищет в тебе Христос, когда взирает на твоё сердце».

Из письма к цесаревичу Алексию в дни его тяжёлой болезни:

«Ты страдаешь, мой маленький мальчик. Я знаю, как тебе больно, и отдала бы всё, чтобы забрать эту боль себе. Но помни: именно в страдании Бог ближе всего к человеку. Многие великие души именно через горнило боли стали святыми. Твой крест — это не проклятие, это твоё училище мужества и веры».

Святые Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия и Алексий

Из записной книжки Александры Феодоровны — афоризмы о доме и семье:

«Дом там, где сердце. Не там, где стены, крыша и потолок. Дом — это место, где двое или трое собраны во имя Господне в любви и согласии».

«Крест несут не потому, что он лёгок или красив. Его несут потому, что за ним всегда, неизбежно следует Воскресение».

«Не рассчитывай видеть плод своих трудов сегодня. Родитель лишь сеет чистое семя, а жатва — в других руках, у Бога. Твоё дело — сеять без устали, не сомневаясь в силе семени».

И главное миссионерское завещание Государыни:

«Величайший дар, который родители могут оставить своим детям, — это молитвенные воспоминания. Ребёнок, который помнит, как молилась его мать в трудные минуты, никогда не потеряет Бога навсегда. Этот образ вернёт его из любой бездны».

* * *

Обычно в человеческих семьях движение любви и заботы идёт в одну сторону: родители — те, кто даёт; дети — те, кто только получает. Мы привыкли думать, что плоды нашего воспитания созреют когда-нибудь потом, в далёком будущем.

Николай Александрович и Александра Феодоровна тоже могли думать, что увидят плоды своего труда через десятилетия. Но Господь предъявил им экзамен неожиданно и мгновенно. И в этом страшном экзамене родители увидели то, о чём большинство отцов и матерей не могут даже помыслить.

С момента ареста дети не сломались. Они встретили новую, полную унижений жизнь так, будто всегда к ней готовились. Они с лёгкой улыбкой приняли простоту тюремного быта. Они не искали виноватых, не роптали на скудную еду, не спрашивали раздражённо: «За что нам всё это?» И главное — они ни разу не упрекнули своих родителей в том, что те «привели их к этой пропасти», лишив короны, богатства, будущего.

Напротив. Дети стали главной духовной опорой для своих уставших родителей. Государь в своём дневнике этих месяцев пишет о детях с невероятной, светящейся нежностью: о том, как они кротко молятся, как весело терпят трудности, как продолжают оставаться самими собой посреди издевательств охраны.

Императрица Александра Феодоровна в своих последних письмах близким выражает одно доминирующее чувство — удивление и бесконечное благодарение Богу за своих детей.

«Дети наши — наше единственное утешение и сила».

Эта мысль в разных формулировках проходит через все её предсмертные записи.

Здесь мы стоим перед одной из самых точных формулировок родительского служения: родители подарили детям самое главное — Бога на Небе и счастье на земле.

И вот удивительное. Когда наступил час испытаний, дети вернули родителям то же самое. Пять юных душ, ставших святыми на глазах у отца и матери. За месяцы, а не за десятилетия. Под давлением, которое обычному человеку сломало бы душу. А эти дети — не сломались. Они, наоборот, раскрылись во всей полноте.

Это то, о чём мечтает каждый родитель. Дети, воспитанные родителями в вере, вернули им ту же самую христианскую крепость, которую когда-то от них получили. Их спокойствие, их кроткая радость и их непоколебимая вера поддерживали Николая и Александру в те минуты, когда им как родителям было невыносимо тяжело видеть страдания своих чад. Это было абсолютное торжество родительского труда.

* * *

Святые Царственные страстотерпцы

Святые Царственные Страстотерпцы — Николай, Александра, Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия и Алексий, — вы прошли свой крестный путь в абсолютном единстве любви, не растеряв по дороге ни одной души из тех, что доверил вам Бог.

Мы просим вас: молите Бога о родителях наших дней. О наших растерянных семьях, о наших трудных, уходящих в виртуальные миры детях.

Дайте нам хотя бы малую часть той верной, простой и ежедневной силы, которой хватило вам, чтобы вырастить среди дворцовой роскоши и сохранить среди тюремной грязи пять чистых святых душ.

Даруйте нам ту великую родительскую радость, которая была вашей: увидеть плоды собственных трудов ещё при этой жизни. И если Господу будет угодно послать нашим семьям часы испытаний — испросите у Него для наших детей в любых обстоятельствах той же алмазной крепости и верности, которую явили вы в тёмном подвале Ипатьевского дома.

Чтобы и православные родители наших дней в свой час у Престола Господа Иисуса Христа могли бы сказать:

«Вот я, Господи, и дети, которых Ты мне дал».