Поездка в Севастополь

Балаклава. Художник: Наталия Третьякова Балаклава. Художник: Наталия Третьякова

В первых числах октября я взял две недели отпуска, которые запланировал еще в самом начале года, заранее расписав практически каждый отпускной день. А планы были грандиозные. Во-первых, побывать дома у себя в Беларуси, съездить на могилки родителей и просто погулять по улицам города моей юности. По возвращении из Гродно в Москве меня должен был встречать Эрих, мой приятель из Германии. Эрих представляет в России одну известную немецкую компанию. Всю жизнь он только и делает, что переезжает по делам компании с одного материка на другой, живет по нескольку лет в очередной стране и отправляется дальше. В Москве ему повезло задержаться надолго. С Эрихом мы познакомились дома у одного нашего с ним общего товарища. Разговорились – Эрих очень прилично говорит по-русски, владея еще как минимум пятью или шестью языками. Внешне он мало походит на немца, и если бы я не знал, то предположил, что передо мной скорее литовец или поляк.

Еще тогда же, в первую нашу встречу, он показал мне фотографию своей семьи. Жена и двое детей – мальчик и девочка. Девочка значительно старше мальчика. Я долго рассматривал фотографию его семьи и все соображал, где бы он мог познакомиться со своей будущей женой. При таком разбросе географии присутствия его фирмы это могло случиться где угодно: в лесах Амазонии, в старой доброй Эфиопии или переполненном индусами городе Бомбее.

– Эрих, твоя супруга часом не из Африки?

– Да, из Алжира. Она у меня арабка. Тебя это удивляет? Сегодня так живет обычный среднестатистический европеец. Я сам чистокровный немец, жена у меня из Алжира, а семья проживает во Франции, в городе на побережье Средиземного моря. Наш главный принцип – везде и во всем толерантность.

– А общаетесь вы между собой на каком языке?

– Жена обычно на арабском, дети еще на французском и немецком. Я говорю на всех. Правда, с женой мы уже несколько лет в разводе. Я продолжаю ездить в командировки, живу один, а семья окончательно осела во Франции.

У Эриха кроме обычной его работы два постоянных взаимоисключающих увлечения. Во-первых, он, как всякий природный немец, любит пить пиво. Пьет столько, что заимел уродующий его фигуру «пивной живот». В то же время человек с таким животом каждый год принимает участие в каком-нибудь известном международном марафоне, иногда и не в одном. Бег на длинные дистанции – второе его увлечение. Я знаю, что свое пятидесятилетие Эрих отметил участием в своем уже пятидесятом марафонском забеге. Где наш товарищ только не участвовал! Стоило произнести название какой-нибудь страны, Эрих тут же начинал копаться в памяти, вспоминая, бегал он в тех местах марафон или еще нет.

Однажды в компании заговорили о Генисаретском озере. Никто из нас в тех местах не был, но каждый что-то о нем говорил. Молчал только один Эрих. Он дождался, пока все умолкнут, и стал выдавать об этом озере такие подробности, о которых наверняка не подозревают и сами израильтяне. Вернее, не о самом озере, а об окружающем озеро ландшафте, горочках, спусках, продолжительных подъемах и ровных участках. Наблюдая удивление на наших лицах, Эрих, в свойственной ему манере произносить слова, немного растягивая звучание гласных, проговорил:

– Ничего удивительного. Я бежал марафон вокруг Генисаретского озера и даже занял там второе место.

Однажды я у него поинтересовался:

– Эрих, откуда у тебя такое хорошее знание русского языка? Ты жил в ГДР и учил его в школе?

– Нет, я из другой части Германии. Мой родной город Саарбрюккен расположен почти на границе с Францией. Так что еще мальчишкой я уже неплохо знал французский, а в школе учил английский. У меня с детства открылись способности в изучении иностранных языков. Когда я был призван на военную службу в ряды бундесвера, меня, как имеющего способности к языкам, определили в подразделение, которое занималось прослушкой всего того, что говорили ваши военные на территории зоны советской оккупации. В частности, я слушал телефонные линии. Противник говорил по-русски, вот мне и пришлось в срочном порядке учить русский язык.

– Тогда я тебе сочувствую. Представляю, какая скука зубрить все эти военно-технические термины.

– Нет, падре Александр, для начала мне пришлось изучить специфический словарь русского матерного. Потом узнал значение слов «ковер», «сервиз», «костюм», «отрез». Те, кого я слушал, представлялись генералами, матерились и хвастались, кому и что удалось достать. Они почему-то вместо «купить» говорили «достать».

Я слушал его и смеялся:

– Эрих, скорее всего это были линии, о которых Советы знали, что они на прослушке, и тебе просто морочили голову.

Эриха тот факт, что когда-то мы с ним были врагами, не смущал совершенно

Как бы то ни было, но мой приятель Эрих выучил русский, находясь на службе в бундесвере, в те годы являясь моим потенциальным противником. Я сам чуть раньше или практически в те же годы служил в нашей советской армии. Эриха тот факт, что когда-то мы с ним были врагами, не смущал совершенно, он не заострял на нем внимания и вспоминал лишь в связи с периодом постижения им великого и могучего русского языка.

Вот с таким человеком мне и предстояло отправиться в недельное путешествие на полуостров Крым. Больше всего Эриха интересовал город-герой Севастополь. Почему, я его не спрашивал, надеясь разрешить этот вопрос позже. Но перед поездкой в Крым я хотел побывать у себя на родине в городе Гродно.

В первый же день поездки у меня застучал подшипник ступицы правого переднего колеса. Хорошо еще, далеко не уехал. Автомобиль пришлось отдать в ремонт. Спасибо, дочка выручила и дала мне свою машину. Сутки туда, сутки обратно и двое суток на родине. Родителей уже нет, но по большому счету это ничего не меняет. Едешь к тем, кого продолжаешь любить.

После смерти отца ощутил, как мне его не хватает. Моим воспитанием все больше занималась мама, отцу было некогда: он служил отечеству. Я его если и видел, так все больше мельком. Он постоянно решал чужие проблемы, кому-то помогал, кого-то поддерживал. За всем этим у нас с папой не получилось дружбы. Я его очень любил, гордился своим отцом, но не помню за всю нашу с ним жизнь, чтобы однажды сели мы с батей и о чем-то поговорили. По душам, как самые близкие. Говорили, но все больше о чем-то несущественном. Сейчас приезжаю к нему уже на могилу. Уберусь, послужу панихиду. Сажусь рядом и разговариваю с тишиной.

Возвращаясь домой из Беларуси, ночевал у дочери в Москве. Утром решил выехать пораньше, чтобы успеть послужить у себя в храме. А ночью во сне увидел папу. Он улыбался и приглашал пообщаться. Я сказал: «Отец, прости, нужно спешить. Утром у меня служба». Он, не переставая улыбаться, ответил: «Сынок, ты уже старый. Мой тебе совет: не суетись», – и я проснулся.

Не переставая улыбаться, отец ответил: «Сынок, мой тебе совет: не суетись». И я проснулся

В самолете, взявшем курс на Симферополь, спросил моего друга:

– Эрих, благодаря твоей настойчивости я впервые побываю в Крыму. Симферополь, Севастополь. Еще в детстве все это было на слуху. Но тебя-то туда почему тянет? Понятно, тамошнее солнце и в октябре теплее, чем в Москве, а вот море уже явно не для купания.

– Падре, я лечу с одной только целью: мне хочется пройти по местам, где когда-то воевал мой отец. Он мало что рассказывал о том, что такое война. Но если при нем начинали вспоминать русскую компанию, Восточный фронт, он обязательно произносил слово «Севастополь». Еще я слышал от него «Балаклава», это морская бухта там же, рядом с Севастополем.

– Твой отец воевал в Крыму? В частях вермахта или СС?

– Нет, не в СС. Отец был врачом в военно-полевом госпитале. На Восточный фронт попал в начале 1942 года и все время войны провел на побережье Черного моря. Сперва их госпиталь базировался в самом Севастополе, а потом их перевели в Николаев. В апреле 1944 года советские войска в результате наступления выбили немецкие части из Николаева, и мой отец попал в плен. Несколько лет провел в Сибири в лагере для военнопленных.

– Отец рассказывал тебе о войне?

– О самой войне практически ничего. Рассказывал, что в лагере у него лечились многие русские офицеры и члены их семей. Так что в плену он не бедствовал, во всяком случае не голодал. Его берегли как хорошего специалиста и не гоняли на тяжелые работы. Тебя интересует тема войны?

– Да, интересует. Хотя мне, как и тебе, отец ничего о ней не рассказывал. Один только раз, выпив на день Победы, он рассказал, что такое война. И то лишь потому, что в тот момент я ляпнул по этому поводу какую-то глупость. А так все больше вспоминал про своих бойцов из их танковой роты. Батя у меня был ротным старшиной. Это очень трудная задача – держать дисциплину в стане победителей. Вот о первых месяцах после войны он, бывало, чем-нибудь и делился.

Кстати, Эрих, госпиталь твоего отца располагался в Николаеве, а мой отец первые три года войны находился под немецкой оккупацией как раз в Николаевской области. Вполне возможно, что они где-нибудь и пересекались. Правда, мой отец был тогда совсем еще юным. Твой отец попал к нашим в плен, а мой был призван в армию и отправился освобождать Европу от Гитлера.

– О, Гитлер – это ужасно, наци и все эти СС. Как хорошо, что война и все, что с ней связано, осталось в далеком прошлом!

В Севастополе мы поселились в заранее арендованной квартире и все дни напролет гуляли по городу. Ездили в Херсонес на место, где по преданию крестился великий князь Владимир. Побывали в Балаклаве. Эрих сидел за столиком на открытой веранде, молча пил немецкое пиво, смотрел на воду и на проходящих мимо людей.

– Знаешь, падре, представляю, что мой отец мог вот так же, как и я сейчас, сидеть на этом месте, пить пиво и любоваться морем. Ему тогда было лет раза в два меньше, чем мне сейчас. Мне фантастически повезло, что он не погиб под бомбами и не умер в русском плену. Иначе бы я просто не появился на свет.

– Да, Эрих. Мне тоже повезло, что моего отца не угнали на работы в Германию и не успели «ликвидировать» отступающие каратели. И что потом уцелел на войне. Нам обоим здорово повезло, иначе не сидели бы мы здесь с тобой вдвоем и не любовались бы окружающими красотами.

Как-то, гуляя в самом центре Севастополя, мы оказались рядом с известным собором, в нижнем храме которого покоятся останки русских адмиралов, героев Крымской войны середины XIX века. Чтобы выйти к собору, нужно было подняться вверх по узкой улочке между одноэтажными домиками из местного известняка.

Мы уже практически поднялись и вдруг в растерянности остановились.

На крыльце перед входом в старинный каменный особняк с обеих сторон от дверей были вывешены и развевались на ветру два коричнево-красных полотнища со свастикой посередине. На самом крыльце в фуражке и шинели, перепоясанный портупеей, стоял статный немецкий офицер и что-то по-немецки же кричал водителю ретроавтомобиля. Офицер отдавал приказ, водитель включал зажигание.

– Эрих, – хватаю его за руку, – ваши в городе! Кстати, что кричит этот офицер?

Мы догадались, что угодили прямо на съемочную площадку. Эрих с интересом наблюдал за происходящим, улыбнулся и признался:

– Я его не понимаю. Но делает он это очень убедительно.

Мы потихоньку, стараясь никому не мешать, протиснулись вдоль забора и направились в сторону храма – и тут же оказались посреди массовки. Человек тридцать в шинелях характерного зеленого цвета с карабинами в руках, тихо переговариваясь, стояли в ожидании начала съемок. Кто-то курил.

– Эрих, думаю, у тебя тоже есть возможность сняться в русском фильме про войну. Тогда уже ты точно окунешься в атмосферу тех далеких лет. – Эрих ничего не ответил и лишь с интересом разглядывал «солдат». – Кстати, у вас в Германии сейчас снимаются фильмы о Второй мировой войне?

– Нет, практически нет. В этом нет необходимости. Тема войны закрыта. Европа толерантна. Не нужно вспоминать чьи-то старые ошибки. Нужно всем и все простить. Мы у себя в Германии все плохое уже забыли и думаем только о мирном будущем.

«Тема войны закрыта. Европа толерантна. Не нужно вспоминать чьи-то старые ошибки», – объяснил Эрих

Мы уже порядочно отошли от места съемок, и я сказал Эриху:

– Ты прав. В Европе все обо всем забыли. Или делают вид, что забыли. Пару лет назад я побывал в Дрездене. Специально, чтобы увидеть знаменитую художественную галерею. В свое время союзники сравняли Дрезден с землей. Русские солдаты нашли и практически спасли бесценные полотна старых мастеров. Ты знаешь, пока мы там были, я спрашивал немцев, помнят ли они, кому обязаны возрождением города и самой галереи? В ответ те пожимали плечами. Сегодня это уже неактуально. Хотя и не везде.

В Италии ни в одном городе я не увидел ни одной таблички на английском языке, ни одного указателя. В Болонье я вообще заблудился на железнодорожном вокзале. А все из-за того, что указатели там только на итальянском. Потом понял, что не любят итальянцы англосаксов, нет в них толерантности. А ты молодец, в тебе это воспитали.

Пока я это говорил, заметил, как у Эриха начали сжиматься кулаки. Тихо, почти шепотом, он произнес:

– Я их ненавижу. Ты бы только знал, как я их ненавижу. Кому понадобилось превращать в руины мой родной Саарбрюккен? Главное – зачем? Осень 1944-го, война заканчивается. Что им сделали те несчастные дети и женщины? Русские не бомбили – бомбили англичане. Потом еще и американцы.

Больше я его таким не видел. На обратном пути, по прибытии нашего автобуса в Симферополь, у нас оставалось еще достаточно времени, чтобы заехать в Троицкий монастырь поклониться мощам святителя Луки Крымского.

– Лука Крымский – кто это? – поинтересовался Эрих.

– Он врач, как и твой отец. Во время войны спас сотни и даже тысячи жизней. Гениальный хирург и одновременно епископ. Христианин. Святой человек, много страдал за веру. Сидел в лагерях. В той же самой Сибири.

Эрих молча меня слушал, а перед самым входом в храм признался:

– Не знаю, как правильно поступить. Я у себя в Германии написал специальное письмо с просьбой не вычитать из моей зарплаты налог, идущий на содержание церкви. У нас так можно. Ты пишешь, что перестал верить в Бога, и потому отказываешься платить налог.

– Это тоже толерантность?

– Нет, – пожимает плечами Эрих, – просто экономия.

– Сколько тебе таким образом удается сэкономить?

– Тридцать евро в месяц.

Я удивился:

– Все те же тридцать? В этом мире ничего не меняется. Все равно, раз уж приехали к святому, вместе к нему и пойдем. Он даже таких, как мы с тобой, принимает.

В самолете, возвращаясь в Москву, я рассказал моему немецкому другу, как увидел во сне своего отца, и о той фразе, что он мне тогда сказал. Я признался:

– Эрих, мне очень не хватает общения с отцом. Он умер в девяносто лет. Я уже и сам старик. Казалось бы… А все равно не хватает. Связь между отцом и сыном – связь на всю жизнь.

Эрих отозвался:

– Мой отец тоже умер, прожив более девяноста лет. Иногда мне тоже хотелось бы с ним поговорить. Мы, немцы, не сентиментальны, держим дистанцию даже с детьми и очень быстро побуждаем их жить самостоятельно. Да, но отец есть отец, его никем не заменишь.

– Эрих, прости, когда ты в последний раз виделся с сыном? Не по скайпу, а реально – обнимал своего мальчика, разговаривал с ним? Ты знаешь, это очень важно – разговаривать отцу со своим сыном. Пройдет время, и что он о тебе вспомнит? Что расскажет о тебе собственному сыну?

Это очень важно, чтобы отец разговаривал с сыном. Пройдет время, и что сын о тебе вспомнит?

– Что вспомнит? Действительно, что?

Он задумался.

– Я работал в Калькутте, когда ему исполнялось десять лет. С женой мы уже разошлись. Но по моей просьбе она прилетела ко мне вместе с сыном, чтобы в Индии отпраздновать его первый юбилей. Устроили отличный пикник и потом целый день катались верхом на слоне. Здесь в Крыму я почему-то вспоминал тот его день рождения. Знаешь, по-моему, в моей жизни это был самый счастливый день.

– А в его жизни? Какой день будет самым счастливым?

Дальше мы летели молча. В нашем общении Эрих чаще отвечал мне на мои вопросы, чем спрашивал сам. Он смотрел в окошко иллюминатора и все о чем-то думал. Я не стал его отвлекать. В Москве перед самой посадкой он вдруг сказал:

– В апреле будущего года я планировал брать отпуск, лететь в Штаты и бежать Бостонский марафон. А сейчас решил, что поеду во Францию. За всей этой суетой я и не заметил, что мой мальчик вырос. Эта поездка в Севастополь заставила многое переосмыслить. Ты прав, отец должен разговаривать со своим сыном. Упустишь день – опоздаешь на целую жизнь.

Псковская митрополия, Псково-Печерский монастырь

Книги, иконы, подарки Пожертвование в монастырь Заказать поминовение Обращение к пиратам
Православие.Ru рассчитывает на Вашу помощь!
Смотри также
Медики осажденного Севастополя: подвиг и трагедия Медики осажденного Севастополя: подвиг и трагедия
Протодиакон Владимир Василик
Медики осажденного Севастополя: подвиг и трагедия Медики осажденного Севастополя: подвиг и трагедия
Протодиакон Владимир Василик
Немцы, взяв Севастополь, не пощадили ни врачей, ни раненых. По некоторым свидетельствам, большинство из 330 врачей, до последнего исполнявших свой долг, и раненых были расстреляны немцами.
Прот. Сергий Халюта о жизни Севастополя Прот. Сергий Халюта о жизни Севастополя Прот. Сергий Халюта о жизни Севастополя Любовь братьев и любовь Бога
Протоиерей Сергий Халюта о жизни Севастополя
О том, как севастопольцы вспоминают события двухлетней давности, почему свеча сближает людей, где корень проблем Херсонеса и можно ли от Господа уйти к телевизору.
«Крещение Руси шло под покровом святого Климента» «Крещение Руси шло под покровом святого Климента»
Вадим Прокопенков
«Крещение Руси шло под покровом святого Климента» «Мы забыли, что Крещение Руси шло под покровом святого Климента»
Беседа с ктитором Инкерманского монастыря о том, кем был для Руси священномученик Климент
Никита Филатов
Как святой Климент защитил свой монастырь от экскаваторов, способствовал распространению славянской грамотности, и о том, что Севастополь – не только город-герой, но и город святых.
Комментарии
Виктор14 мая 2021, 21:08
Отличный рассказ! Русские и немцы, при всей разнице в культуре и менталитете, в чем-то очень схожи. Впрочем, как и все христианские народы Европы, потомки праотца Иоафета. Спасибо, батюшка, за пищу для размышлений.
Инна 8 мая 2021, 10:16
Прекрасный рассказ. Действительно, заставляет задуматься и о том, что за ежедневной суетой и делами, которые нам кажутся важными, можно потерять главные ценности, и о том,как вроде бы невинное стремление к экономии может обернуться настоящим предательством Веры, которое человек смутно подозревает, но не осознает, хотя ему дана подсказка (все те же тридцать), и о том, как вроде бы изначально нормальная идея толерантности и неосуждения извращаеся во вседозволенность и отсутствие четких моральных и духовных ориентиров.И, конечно, эпизод рассказа про "Не суетсись..." тоже очень тронул, как и мысль о том, что сын должен общаться с отцом, а отец - с сыном. Огромное спасибо отцу Александру!
Здесь вы можете оставить к данной статье свой комментарий, не превышающий 700 символов. Все комментарии будут прочитаны редакцией портала Православие.Ru.
Войдите через FaceBook ВКонтакте Яндекс Mail.Ru Google или введите свои данные:
Ваше имя:
Ваш email:
Введите число, напечатанное на картинке

Осталось символов: 700

Подпишитесь на рассылку Православие.Ru

Рассылка выходит два раза в неделю:

  • Православный календарь на каждый день.
  • Новые книги издательства «Вольный странник».
  • Анонсы предстоящих мероприятий.
×