Лаборатория душ человеческих. Когда больше некуда бежать

Богослужение в Свято-Андреевском храме при ЛИУ-8. Фото: tverigrad.ru

В нашей жизни есть места, где несвобода становится не обстоятельством, а законом. Там человек живёт по расписанию, не им созданному, носит положенную одежду, не им выбранную, передвигается по разрешению и с сопровождающим. И постепенно привыкает к мысли, что он сам себе не принадлежит. В таких местах особенно остро чувствуешь, что свобода – это не абстрактное понятие, а живая потребность души. Одним из таких и является ЛИУ-8, исправительное учреждение недалеко от Андреаполя, куда, если уважаемые читатели помнят, мы ездим по субботам служить Божественную литургию.

Но – парадоксальным образом – в этом учреждении есть место высочайшей свободы, которую только может себе позволить человек, – храм. И по субботам в этом храме служится Божественная литургия, на которой любой прихожанин может исповедаться и причаститься.

После службы мы разговариваем за чаепитием с заключёнными. Разговоры у нас нехитрые – они спрашивают, батюшка отвечает, а мы, певчие, больше слушаем и смотрим. И в эти короткие минуты нам особенно заметно, как преображаются лица людей. Тюремная форма и ставшая уже привычной скованность никуда не деваются, но что-то в человеке вдруг расцветает, и нет никаких неловких пауз, никаких пустых слов, а взгляд становится живым и осмысленным. На какое-то время эти люди перестают быть заключёнными – и становятся просто людьми, сидящими с нами за одним столом и разговаривающими о самом важном.

И времени на этот разговор катастрофически мало, а рассказать им и послушать – нам хочется много. И потому мы подумали – а почему бы не попробовать вариант «удалённого интервью»? Придумали вопросы и распечатали несколько экземпляров. Кто хотел, тот взял и несколько недель думал над ответами, а потом отдал нам. Вопросы эти не касались причин, по которым они попали сюда, не ковырялись в их проступках. Нас интересовало – как душа человека чувствует себя в таких условиях. И это был не сухой научный интерес, а именно желание дать им самим высказать то, что на душе лежит, возможно, тяжёлым камнем.

И вот, удивительная вещь – 3 человека отдали нам свои ответы, и мы увидели 3 совершенно разных голоса, разных пути, приведших их в храм. Ответы были все о вере, о свободе, о том пространстве, где человек перестаёт быть заключённым. Но как по-разному они это описали!

Есть в этих ответах, несмотря на несходство личностей авторов, редкое единство

Но есть в этих ответах, несмотря на несходство личностей авторов, редкое единство. Они все забывают о том, что они находятся в тюрьме, когда идёт служба. И они все говорят о времени почти одними и теми же словами.

Знаете, что они говорят?

1. Что в храме время останавливается, а вне его стен – идёт.
2. Что время, проведённое в тюрьме, – это потерянное время.
3. Что жизнь – это величайший дар, который только может получить человек.

Вроде бы банальные истины, правда? Разве мы не читали сотню раз эти фразы? Но то, как эти слова звучат в ответах заключённых, на фоне всех прочих разногласий, делает их буквально отлитыми из стали.

На воле человек может бесконечно откладывать встречу с самим собой, придумывать отговорки и поддаваться соблазнам. Но в неволе (а ведь сюда люди просто так не попадают, этому предшествовали какие-то страшные события) эта встреча становится неизбежной. Тут снимаются привычные маски и проявляется подлинное. Отсюда и понятие «лаборатории» – не в смысле каких-то бездушных экспериментов над людьми, а в смысле кристаллизации подлинного. И храм становится тут единственным пространством, где душа не разрушается, а вновь по кусочкам собирается воедино.

Храм становится единственным пространством, где душа не разрушается, а вновь по кусочкам собирается воедино

Итак, у нас в руках оказались бесценные листочки, исписанные – иногда скупо, а иногда подробно – почерками трёх разных людей, с разными судьбами и образом мыслей. И вот что мы увидели:

Первый наш собеседник – это мыслитель. У него длинные, философские ответы, он много размышляет, критикует общество, стереотипы. Для него вера в Бога – это сопротивление той среде, где он вынужден жить, а храм – это единственное место свободы и тишины. Он антропологически исследует наше общество и боится возвращения на волю, потому что там меньше контроля, это его пугает. И вот он пишет: время в храме останавливается, Причастие – это высочайшая точка, которую он ждёт еженедельно.

Второй собеседник – это человек памяти и боли утраты. Его ответы были самыми короткими и чёткими, он давно для себя их сформулировал, и сейчас просто выписал на бумаге. Вера для него – это утешение и возвращение к человечности, а больше всего ему жаль времени, потерянного для общения с сыном. Но он не оправдывается и не философствует. Каждый сам делает свой выбор – вот что проходит через его ответы ключевой мыслью. И, чудо! – время в храме останавливается и для него, а Причастие – это то, что помогает ему найти покой.

Третий собеседник – это кающийся, церковный человек. Он хорошо владеет церковным языком, знает путь каждого грешника: от греха – через покаяние – к надежде, и он, один из всех троих, назвал тюрьму спасением, что было для нас очень неожиданно. Но странно, что, при полном осознании своего греха, не о прощении он просит, а почти кричит: «Господи, прими меня в наёмники!» – при этом говорит, что свобода воли может являться и источником погибели, если нет в жизни Христа. Угадаете, что он говорит о храме? Да, время останавливается, и Причастие – это то, что изменяет его – не на одну неделю, до следующей службы, а на всю оставшуюся жизнь.

Как странно, что в таком суровом по порядкам и правилам месте эти трое обрели свободу. Но обретение её может как созидать, так и разрушать, и только храм, как приют для обездоленных (лишённых доли), помогает склеить разрушенное, даёт надежду, успокаивает горячие умы, – утешает, выключает время и помогает на миг забыть о том, где мы все сейчас находимся.

Он стал живым участником их жизни, тем местом, где человек перестаёт быть функцией

Храм Андрея Первозванного в ответах всех троих наших собеседников оказался не простым фоном, не декорацией, не подсказкой, как написать «правильные» ответы. Он стал живым участником их жизни, тем местом, где человек перестаёт быть функцией. Именно там они говорят о времени, свободе и жизни так, как мы редко говорим на воле.

И вот, мы продолжаем ездить туда по субботам, служить и разговаривать. И делаем мы это не потому, что чувствуем себя сильнее или праведнее, а потому что именно там особенно ясно видно, как душа собирается заново, когда бежать уже некуда. И пока в этом месте есть храм, там будет оставаться пространство, где человек может честно посмотреть в себя и не разрушиться.