Камень

Художник: Карой Ференци

Савва пришел из музыкалки с опозданием, но деловой до невозможности, никаких претензий не допускающий: встретил, говорит, служилую собаку.

– Прямо-таки «служилую»? – спрашиваю. – Может, служебную?

– Может, и служебную. Но служилую – точно. Она во дворе купеческого дома живет. Вышла прогуляться – мы с ней и заговорились.

Кот Кактус от возмущения и ревности взмыл на верхнюю полку и улегся у «Толкового Типикона» Скабаллановича. Глаза выпучил, наигранно улыбается.

– О чем беседа была? О судьбинушке служивой?

– Не, о щенках. Она, видишь ли, щенят жизни учит. Чтоб не оборзели. Когда надо, подтолкнет или вообще куснет, когда надо, защитит. Чем-то она мне тебя напомнила. Ну, или вообще взрослых.

– Спасибо, друг сердешный. Получается, папаня – псина, да еще и служилая?

– Не совсем. Помнишь, ты и другие взрослые в храме учили нас вежливости? Ну, когда тебя пропускают на Исповедь по малолетке (откуда у него такие выражения?!), надо поблагодарить, поклониться слегка, а не лезть, как в своем праве, без очереди, взрослых не расталкивать. Отец Сергий еще об этом говорил. Строго так. Доходчиво. Некоторые научились, некоторые – нет. Вот эта служилая псина и воспитывает своих щенков, чтоб вели себя как следовает…

– «Как следует», Савва!

– Да, как следовает. Иначе, говорит, оборзеют. Вот мы с ней и рассуждали, как лучше воспитывать. Повздыхали, да я домой пошел. Бутерброд ей выдал, да и пошел. А она – к щенкам, получается.

Друзья, конечно, порадовались и посмеялись, когда услышали очередные откровения ребят и зверят. Любим мы такие короткие посиделки на кухне с веселыми рассказами. Чего не любим, так это действительно оборзевших. Проще говоря, по-хамски ведущих себя представителей молодого поколения. Поэтому строгость настоятеля, призвавшего взрослых прививать деткам правила хорошего тона сызмальства, не могли не приветствовать. Иначе, и правда, – ужас какой-то.

Наши жалобы на молодежь мы, взрослые уже дядьки, побитые жизнью, иногда воспринимаем с юмором. Говорим: нам бы пару скамеек во двор, домино, гармонь и отряд бабок в платочках – чтобы сидели и рассказывали, какая нынче молодежь плохая, в перерывах между танцами и реанимацией. Но иногда совсем не до смеха: своими же глазами видим, что происходит в нынешних школах, когда бесправные учителя не могут ничего поделать с потерявшим берега молодым нахалом. Ездим в автобусах-троллейбусах – и знаем, что происходит, когда такие «детки» под два метра слышат просьбу уступить место женщине. Ходим по городу и слышим, как разговаривают между собой мальчики и девочки. Впрочем, «разговаривают» – это когда слова есть. Здесь же – какие-то утробные икания с повышающейся интонацией и постоянным, диким, демонстративно громким сквернословием. По мере сил, конечно, боремся, когда сталкиваемся с таким беспределом.

Приятель, столкнувшись с агрессивной сворой, которая оскорбляла женщину, заставил всю компанию прибраться – убрать фантики, окурки, бутылки

Один приятель, приехав с фронта, решил пройтись по родным тихим местам, по набережной, и, столкнувшись с агрессивной сворой, которая оскорбляла женщину, заставил всю компанию прибраться – убрать фантики, окурки, бутылки. Некоторые заартачившиеся индивидуумы, вдруг вспомнившие о своих правах и достоинстве, долго ползали вокруг памятника и вытирали свои плевки животами. Освобождали транспорт от разнузданных подростков, несмотря на угрозы. Очищали дворы от агрессивных любителей лезгинки. И совесть спокойна в этом случае.

Но как-то один из собеседников, вздохнув, сказал:

– Мне кажется, те оборзевшие щенки, что мы видим сегодня, – это «привет» нам из собственной молодости. Вот, кстати, почему я стараюсь вести себя спокойно, когда оскорбляют лично меня. Но когда при мне угрожают другому… ну, сами знаете.

Знаем – поэтому и прислушались. Он продолжал:

– Кто не был молод, тот безгрешен, – так, кажется, говорят? Вспоминаю одного молодого подонка, которого, если бы встретил сегодня, оттрепал бы так, что сесть бы не мог месяцами. К ним во двор приехала бабушка из деревни, новоселка. Со всеми соседями перезнакомилась, подружилась, запросто ходила в гости, и к себе звала, как это в селе и принято. Спокойно одалживала продукты, если кто просил, так же спокойно просила сама. Помню: однажды кто-то из соседей справлял свадьбу, так эта бабуля перед дверями подъезда расстелила огромный половик, а молодую пару встречала с огромным пирогом в руках. Пирог, полотенце, здравицы, песенки, частушки, гармонь – все это в городском дворе было. Многие завидовали, говорят. Прошло время, бабушка сгорбилась. Бредет по двору, что-то там бормочет себе под нос. А мимо пробегает стая дворовых подростков – может, в «казаки-разбойники» играли, может, в индейцев с «ковбойцами», не знаю. То ли толкнули соседку, то ли еще что-то, но она вдруг «посмела» прикрикнуть на пацанву. Те давай пререкаться. Ссора все громче. Потом стайка отошла куда-то по своим делам – может, наскучило ругаться. А один подонок, тот самый, о котором речь, отойдя метров на 30, берет камень и кидает в эту бабушку. Попал прямо по сгорбленной спине. Сзади. Подло. Позорно. На него даже самые отмороженные из компании так посмотрели, что глазки забегали. Так вот, встреть я этого щенка сегодня, лет через 40, – по стене бы размазал. Одно мешает: тот щенок – это я.

Ошеломленные, мы молчали. Каждый вспоминал собственные мерзости – поди тут не вспомни – и каждый приходил к выводу: встреть себя тогда, в то время, когда ты эти мерзости творил, – не пощадил бы.

– Поэтому иногда мне кажется, что нынешняя молодежь – это эхо наших собственных грехов, – говорит собеседник. – И одно дело, если я защищаю другого от унижения, но совсем другое – если какой-то прыщавый переросток хамит лично мне: я буду знать, что это мне вот за тот камень. Это не значит, что я одобряю его хамство, конечно: воспитывать все равно приходится. Но – с осознанием собственного, мягко говоря, несовершенства.

Савве пересказывать наш мужской разговор я пока не стал. Чуть позже расскажу. К тому же он опять ушел в музыкалку, и я уверен, что второй бутерброд из съестной коробки достанется служилой собаке из купеческого дома и ее щенкам – чтоб не оборзели. При явном неодобрении наглой морды с верхней книжной полки, устроившей гнездо рядом с «Толковым Типиконом» Скабаллановича.