«Ну а кто еще у меня может быть, если не даун?!»

Имена изменены по просьбе героев.

Художник: Роберт Кумбс

– Никогда не думала, что так скажу, но какая же милость Божия, что во время третьей моей беременности слегла моя свекровь. Раньше она меня ненавидела (если честно, я ее – тоже), а теперь я за ней ухаживала. Я меняла ей памперсы, кормила с ложки, боролась с пролежнями и спокойно носила своего ребенка. И благодарила Бога, благодарила…

Марина… Если бы я не знала всю предысторию, я бы подумала, что эта женщина сошла с ума. Но я все знала. Поэтому и у меня не было сомнений, что это была великая милость.

А еще я в очередной раз удивлялась: как, оказывается, бывает в жизни. Ни один писатель, ни один поэт, ни один режиссер такое придумать не может. Хотя нет, один может – Господь. Величайший Творец с величайшей фантазией.

«Как Господь меня любит – четыре инвалида»

– И я, конечно, очень тебе благодарна за поддержку, – говорила мне Марина, – но знаешь, что мне помогло больше всего? Тот комментарий, помнишь? Про женщину-врача.

Помню, конечно. Тогда у меня вышла статья про особых детей и грехи родителей. До сих пор, оказывается, есть мнение, что инвалиды посылаются за какие-то особо страшные пороки.

Одна моя подруга, прочитав ее, написала:

«Знакомая – кандидат медицинских наук, врач неонатолог-реаниматолог, долгие годы ухаживала за больной сестрой-инвалидом. И любила говорить: “Как меня любит Господь! Муж есть, дети есть, дом, квартира, машины – есть. Даже инвалид у меня есть!”».

Вот это «даже инвалид у меня есть» нас с Мариной просто поразило.

«Как меня Господь, оказывается, любит. У меня будут ЧЕТЫРЕ инвалида!»

– Это стало для меня последней точкой в принятии моей ситуации, – рассказывала она. – А меня-то Господь, оказывается, как любит. У меня будут ЧЕТЫРЕ инвалида. Не один, не два – четыре!»

…На момент нашего знакомства у Марины с мужем Вадимом было двое детей с инвалидностью. У старшей дочки – диабет, у сына – аутизм. Ну и лежачая свекровь.

– Я даже представить не могла, что у меня будет такая жизнь, – признавалась она. – Я же художник. Вольная птица. У меня вдохновение, полет, пленэр, крыши, арт-вечеринки, вино… Муж у меня такой же. Фотограф. Думали: родим, он будет нас с нашей чудесной крохой (мы знали, что это дочка) снимать. Такой нежный лайфстайл. Я – его с ней писать. Тот же пленэр, только с коляской, то же вино. Так все и было, даже вино – да. Легкая беременность, легкие роды, идеальная девочка, которая не просыпалась ночами. Кружева, розовые плюшевые мишки. Если что и изменилось в нашей жизни, то только в лучшую сторону. Потому что в ней появилось в миллион раз больше любви.

Все рухнуло в один день. Прошли годы, но Марина до сих пор говорит об этом с волнением.

«Как в фильме ужасов»

Был в разгаре март, все таяло, пели птицы. Наконец отступило Маринино чувство вины после смерти ее мамы. Отношения у них были очень напряженные. Женщина хотела для дочери блестящего будущего – и карьерного, и семейного. А та «занималась какой-то мазней, спуталась непонятно с кем и вышла замуж за неудачника».

– Когда мама умерла, мне казалось, что это из-за меня, – рассказывала Марина. Но вот, наконец, отпустило. На выходных мы собирались семьей в дом отдыха. Встречать весну. Мы с мужем придумали себе такую традицию: «Встреча весны». Уезжали из города и устраивали себе маленький праздник. Дочке только исполнилось два года, и мы выбрали чудесный отельчик со всякими развлечениями для детей. Там все и случилось.

Позже, отматывая назад, Марина видела, что у всего того ужаса уже какое-то время были предвестники. Девочка стала бледной, плохо ела – больше пила, капризничала. Но они списывали это на конец зимы, на авитаминоз, еще на что-то.

– Мы были уверены, что на отдыхе она увидит всех этих клоунов и сразу воспрянет. Она всегда была очень веселой, активной. Пришли в игровую, и тут начался фильм ужасов. Она смотрит на все эти игрушки, аниматоров – и как будто не видит. Я зову ее, что-то говорю, она даже не реагирует. Я начала ее трясти за плечи, а у нее глаза – как будто сквозь меня. И начала заваливаться на бок. Как будто сознание терять. Муж потом рассказывал, что я, как сумасшедшая, носилась по тому отелю с дочкой на руках и орала: «Помогите, помогите кто-нибудь! У меня ребенок умирает!». А я даже не помню, что я конкретно орала.

«Этот мужчина оказался Марией Египетской»

Скорая, больница, реанимация. Когда уже случилась диабетическая кома, выяснили, что у ребенка взлетел сахар. И никаких прогнозов.

Я слышала, что есть инвалиды, что есть горе. Но это горе – где-то там, в другой жизни. Со мной такого не может случиться никогда

– Так и сказали: «никаких прогнозов». А у меня все это не могло уложиться в голове. Где я со своим вдохновением и вином, а где умирающие дети? Нет, я слышала, что есть инвалиды, что кто-то болеет, есть горе. Но это горе – где-то там, в другой жизни. Со мной такого не может случиться никогда. Но тогда мы с мужем впервые хоть как-то обратились к Богу. Вадим просто взял меня, орущую, ревущую и ничего не понимающую, за шкирку и потащил в первый попавшийся храм. Там мы упали на колени перед какой-то большой иконой. Для нас тогда это была именно «какая-то большая икона». Но мне тогда почему-то показалось, что именно «этот мужчина» на ней должен иметь какое-то отношение к болезням и он здесь главный – икона-то большая. И начали молиться. Даже не молиться. Я и не знаю, как это назвать. «Святой! Вылечи нашу дочку. А мы будем вести себя хорошо!». Как дураки какие-то.

К ним подошла женщина, спросила, что случилось. Узнав, рассказала, где Господь, где Богородица. Кому и как молиться, что заказать.

– Мы же оба в храме до этого были один раз – когда нас в детстве крестили. А «этот мужчина на большой иконе, который точно имеет отношение к болезням», вообще оказался… Марией Египетской. Но мне почему-то показалось, что она нас услышала. Только когда свекровь позже уже узнала, кому мы молились (муж рассказал), поискала информацию и заявила: «Ну, кому же еще твоя эта могла молиться. Подобное – к подобному». Как и моя мама, она тоже была в ужасе от нашего брака. Считала меня чуть ли не «подзаборной». И как-то сошлось у нее. Что Мария Египетская с ее прошлым – это прямо для меня с моим «настоящим».

«А я говорила!»

Девочка пришла в себя. Сначала никого не узнавала, даже маму. Казалось, забыла все слова. Но постепенно-постепенно жизнь стала налаживаться.

– Ну, как «налаживаться». Это только звучит так – позитивно. За этим словом – море слез, осознание, что твой ребенок пожизненно на инсулине. И одновременно – нежелание это принять. Тут же свекровь с ее криками: «А я говорила. Это все ее гнилая порода». Почему моя? У нас в роду ни у кого не было диабета. Хотя у мужа – тоже. Это еще больше убивало. Тогда с какой стати это случилось с нами?! Очень все было тяжело. Вы понимаете, когда ребенок болеет диабетом, с ним «болеет» вся семья. Потому что это огромная нагрузка. И огромный страх. Как не допустить «гипо» (низкий сахар), как не сделать «гипер»? Что можно есть, что нельзя? Подсчет углеводов, взвешивание еды, борьба с дочкиными капризами – она всегда хотела то, чего нельзя. Уколы инсулина, бессонные ночи. И вечное непроходящее напряжение.

Когда девочке дали инвалидность, свекровь сказала свое коронное: «А я говорила», – и несколько месяцев не общалась ни с невесткой, ни с сыном, ни с внучкой. Как будто они сделали что-то очень постыдное, позорное. Как будто «инвалид» – это клеймо. И череп с костями.

– Но это было даже хорошо, – говорила Марина. – Когда такое происходит, все члены семьи должны быть вместе – как пальцы в кулак. А когда один треплет нервы, когда другим и без него тошно, то пусть лучше побудет в стороне. Слава Богу, муж был рядом. Потом она, конечно, смирилась. Она же внучку любила. Меня нет, а ее – да. Увидела, что третья нога не выросла, вторая голова тоже. Ребенок как ребенок. Ну, нюансы, да. Но выглядит как нормальный человек. А не как инвалид. Но я все равно была во всем виновата. И, знаете, наверное, в молодости все воспринимается легче. После года ужаса и страха как-то тоже начали приходить в себя. Вот такая жизнь, но никто же не умер. Смирились. Хотя слова такого даже не знали. Мы и в храм-то не ходили после того раза. Но нет-нет, а я ловила себя на мысли, что это все равно все не со мной. Я же художник! Какой инсулин?!

«Разучился делать все, что умел»

Через четыре года Марина забеременела опять. До этого они с мужем сходили к генетику, сделали всевозможные исследования и анализы, выяснили, что диабет у их ребенка – это правда не наследственное и генетическое, а вообще непонятно что. И что у них обоих нет никаких «генетических поломок».

Родился чудесный мальчик. Папина и мамина радость. Свекровина – тоже. Здоровый богатырь, как будто в компенсацию за их беды.

– «Наша порода», – заявила свекровь. – И даже как будто лучше стала ко мне относиться, – рассказывала Марина. – Муж так радовался. Она даже попросила, чтобы я ее портрет сделала.

Гром грянул, когда мальчику было два года.

Если коротко – сын разучился делать все, что умел. Перестал говорить, интересоваться всем, чем интересовался

– Это просто роковая дата – два года, – говорила Марина. – Сначала у дочки – диабет, потом у сына – непонятно что. Если коротко – он разучился делать все, что умел. Перестал говорить, интересоваться всем, чем интересовался, – в том числе нами с мужем. Ушел в себя. Даже ходить стал как-то странно – то на цыпочках, то заваливался. Я испугалась, что опять диабет. Сдали анализы – все нормально.

До этого мальчик и так без особого восторга относился к объятиям и поцелуям, в отличие от девочки. Но родители списывали это на то, что «мужик, не до телячьих нежностей». А тут каждое прикосновение как будто приносило ему страдания.

– Он орал (причем – что-то нечленораздельное), вырывался, брыкался, падал, валялся. Истерики стали нашим кошмаром. С ним невозможно стало ходить не только в общественные места, но и просто выйти на улицу. Мы с мужем постоянно перед кем-то оправдывались за его поведение, что-то пытались объяснить. Только сами не знали – что.

– «А я говорила», – сказала в конце концов свекровь, – вспоминала Марина. – И опять пропала на несколько месяцев. Я тогда впервые подумала: слава Богу, что моя собственная мама не дожила до рождения моих детей. Иначе она, наверное, все то же самое говорила бы по поводу моего мужа. Винила бы во всем его: «Гнилая порода». Когда я супругу об этом сказала, он только махнул рукой: «Ой, они с моей просто друг друга поубивали бы, выясняя, чья порода гнилее».

«Уберите вашего придурка»

Как они ни старались, мальчик не освоил горшок и не начал есть сам.

– Да ладно – сам. Мы мечтали, чтобы он хотя бы просто есть начал. Раньше у него был средний аппетит, а тут – макароны, картошка и чипсы. Все! Не то, что избирательность, а ИЗБИРАТЕЛЬНОСТЬ. Чипсы мы бы не дали, но он стащил у мужа и вдруг начал есть. А мы так обрадовались – хоть что-то. Нас сейчас, наверное, осудят, но многие люди просто не представляют себе, что это – когда ребенок не ест ни-че-го.

Врачи разводили руками: «Характер». Одна, чтобы как-то ободрить, сказала: «Все будет нормально. Где вы видели здорового взрослого человека, который не ест сам и не ходит на унитаз?»

– Но то – здоровый. А тут и ежу было понятно, что с ним что-то не то. Все не то. Чего только мы ни выслушали от людей: «Наркоманы, алкаши, уберите вашего придурка». Если бы он был у нас один, мы бы вообще не гуляли. Но еще же дочка есть…

Они обошли огромное количество врачей, педагогов, психологов и разных других специалистов.

– Никто не мог понять, что с нашим ребенком. В итоге одна педиатр сказала, что это педзапущенность и что нам нужно «научиться сначала воспитывать детей». Если бы мы жили в Москве, возможно, все было бы проще. Но в нашем городе с медициной проблемы. И однажды на улице, когда сын в очередной раз валялся и орал, к нам подошла незнакомая женщина. Я по привычке начала извиняться. А она замахала руками и сказала, что она невролог. Так у нас началась новая жизнь. Нам, наконец, поставили диагноз: «расстройство аутического спектра». Дали инвалидность. Эта невролог порекомендовала нам хорошего психиатра. Мы в итоге попали на занятия в районный центр. Да, у нас пока помощь таким детям не так развита, как у вас, но она есть. И прогресс у сына очевиден – от контроля над эмоциями до речи. Он даже попал в обычный детский сад. Хотя, конечно, сначала там опасались. Так что все слава Богу. Но это я сейчас понимаю – слава Богу. А тогда это было – туши свет просто. Хотя и наметился просвет. Но второй инвалид. ВТОРОЙ!

«Я выкидывала свекровь»

Даже несмотря на то, что Марину поддерживал муж, ей пришлось посетить психиатра и пропить антидепрессанты. Это помогло, но на какое-то время.

Свекровь говорила: «Ну и где этот ваш Бог? Нет Его!» Бог и двое больных детей в ее картине мира не укладывались

– Я сейчас не хочу перекладывать на кого-то вину (каждый должен сам нести ответственность за себя и свое состояние), но была свекровь. Пообижавшись на то, что мы сделали ей (она так и говорила: «сделали мне») второго инвалида, она опять с нами заобщалась. И я, как всегда, была во всем виновата. Мозг мне выносила капитально. И все мне припоминала, как я Марии Египетской молилась: «Свояк – свояка». А потом говорила: «Ну и где этот ваш Бог? Нет Его!» Бог и двое больных детей в ее картине мира не укладывались. Да Он и без детей не укладывался, как и в нашу. Поэтому я так плечами пожимала: «Ну, нет Его – и нет». А без Бога ох как трудно… Верили бы мы тогда, может, все проще было бы. Да и не может, а точно. Без Него ухватиться не за что, только летишь в темноту. И не знаю, как объяснить, но тебя как будто бы в этой темноте никто не ограничивает. Ты падаешь в нее и делаешь в ней, что хочешь. Не только же свекровь мне жизнь отравляла. Я тоже не ангел. Тоже не терпела. Высказывала ей по полной. Так что жили в аду, что уж скрывать. Это и на детях сказывалось.

Марина вспоминает, как однажды та невролог, с которой они познакомились на улице, когда она в очередной раз рыдала по этому поводу у нее в кабинете, сказала:

– Со свекровью ты как-нибудь сама разбирайся. Ну, а насчет второго больного ребенка… У тебя же уже был один инвалид, твоя жизнь и так пошла в другую сторону. Какая теперь-то разница?

– «Какая теперь-то разница?» На этих словах со мной вообще случилась истерика. Разница, вообще-то, большая. И диабет – это не аутизм. Но потом подумала: «А правда, чего уж теперь?» И как-то выдохнула даже. Но не сильно.

Еще Марине помогло рисование. Это ей та же невролог посоветовала:

– Ты же художник. Рисуй, что чувствуешь. Если это что-то плохое – выкидывай в помойку.

– Я рисовала свекровь и выкидывала ее, – смеялась Марина.

«Похороним и заживем наконец»

В таком режиме прошло еще несколько лет. Эмоциональные качели, скандалы со свекровью, успокоительные. Потом вроде бы стало легче.

– Однажды, когда я гуляла с детьми, позвонил муж: «Мама попала в реанимацию, инсульт». Мне сейчас стыдно об этом говорить, но я даже обрадовалась: «Наконец-то. Похороним, Вадим поплачет, сын как-никак. И заживем, наконец, спокойно». Но никто не умер. Свекровь слегла, но выжила. Когда выяснилось, что нам за ней ухаживать, я сама чуть не слегла. «У нас и так два инвалида, куда нам третий?!» – кричала я. «Брат брать к себе отказался. Ну, ты пойми, мы же не можем ее в дом престарелых сдать», – отвечал муж. Я готова была ее куда угодно сдать, если честно.

Вадим все подготовил – специальную кровать, утку, памперсы, пеленки. Марина в этом не участвовала. А потом он привез мать из больницы.

– Я никак не могла смириться с таким поворотом, меня просто трясло, – признавалась Марина. – Убить хотелось всех. Мужа – в первую очередь. Как он мог со мной так поступить?!

С кем она тогда ни говорила – в жизни, в интернете, – все в один голос убеждали ее, что она «ничего и никому не должна».

• «Ваш муж в самом худшем случае должен был нанять сиделку, а в лучшем – устроить мать в интернат».
• «Никто не давал ему права распоряжаться вами! Ложить (так и сказали – ложить) вам свою жизнь, чтобы он почувствовал себя хорошим сыном?»
• «У тебя дети-инвалиды, вы там все совсем о…ли?»
• «Нормально вас муж поиспользовал. Развод!»
• «А ты наплюй на всех и сама ляг в больницу!»
• «Я себе цену знаю. Никогда бы не позволила так с собой поступить».
• «Свекруха помрет – и муж вас бросит. Вот увидите».

– Но у нас не было денег ни на сиделку, ни на что. Хотя Вадим крутился как мог. Он уже давно не фотографировал в свое удовольствие. Но много уходило на занятия сына. И мы недавно взяли машину в кредит. Ездить с сыном на общественном транспорте я устала. Потому что нет-нет, а что-то происходило. И это легко сказать: «Наплюй, сдай, разводись». А вы попробуйте сами это сделать. Да и муж, справедливости ради, не собирался меня ни бросать, ни использовать. Он всегда был мне опорой. Но вот так получилось.

«Люди – МЧС»

В общем, все было очень непросто. Хотя каждую свободную минуту Вадим помогал Марине и с детьми, и с матерью. И никак не отвечал на претензии жены, упреки, ругань.

Через некоторое время случилось удивительное. Как-то я зашла в комнату свекрови, и мне вдруг стало так ее жалко, прямо до слез

– Все терпел, все сносил. Понимал, что я – на разрыв. И не без его участия. А через некоторое время случилось удивительное. Как-то я, как обычно, зашла в комнату свекрови, чтобы покормить ее, и мне вдруг стало так ее жалко, прямо до слез. Я посмотрела на нее – бледную, слабую, тихую (наконец-то она была тихой, вообще не говорила с момента инсульта, мычала только тихонько), не способную даже ложку ко рту поднести, и меня прямо пробрало. Даже как будто полюбила ее. Но это была, скорее всего, не любовь, а профдеформация. Это сложно объяснить. Но я так привыкла, что меня окружают больные (дети, по крайней мере), что здоровые меня как будто не интересовали. А вот больные – да. Такое – МЧС. Люди-спасатели, которые в обычных условиях жить уже не умеют. Я даже над мужем шутила, когда настроение было: «Был бы у тебя какой-нибудь диабет, я бы тебя еще больше любила». В общем, за ее лежание я простила свекрови все. И даже памперсы меня не очень раздражали. Еще я слова невролога вспомнила: «У тебя и так один инвалид, какая теперь разница?». У меня и так два. Ну – третий. Разница-то какая? Хотя, конечно, часто и накрывало. Почему другие живут в свое удовольствие, а у нас – дом инвалидов?.. Но это такие – основные вехи. Разное бывало, всего и не расскажешь.

Через несколько месяцев после того, как свекровь привезли из больницы, Марина узнала, что беременна.

– Вот это правда была катастрофа. Мы детей не то чтобы не хотели, но просто не могли себе позволить, – рассказывала она. – Ну, куда? Какой младенец? Мы с Вадимом честно предохранялись, но вот просочился как-то.

«Откуда взяться здоровому-то?»

Именно потому, что младенец «как-то просочился», в итоге было решено рожать. Но до этого были и скандалы, и слезы.

– «Ты что, не видишь, что у нас одни больные выходят», – кричала я Вадиму. – А он сказал: «А вдруг будет здоровый. Ну, вдруг?!» Такое, русское «авось». Да и хоть мы в храм не ходили, как-то страшновато было делать аборт. Было внутренне чувство, что что-то в этом есть людоедское.

Первый же скрининг показал, что у ребенка – синдром Дауна. Марина с содроганием вспоминает, как там же, когда она лежала на кушетке, врач без обиняков заявила:

– У тебя там инвалид! Даун у тебя там!

– У нас здесь так, по-простому: «Даун у тебя там». Я тогда начала хохотать в голос. Ну а кто еще у меня может быть, если не даун?! Кто?! Диабетик – есть, аутист – есть, вегетативная свекровь – есть. Откуда взяться здоровому-то?! Если раньше было: «Где я, и где инвалиды?» – то теперь: «Где я, и где здоровые?» А потом завыла.

– Воешь-то чего? – продолжала врач. – Сделаешь аборт. Тебе мало двух больных детей?! Да вам в спину тыкать будут.

Нашла, чем напугать. Им и так тыкали.

– Ты понимаешь, что ты в психушке окажешься? Хотя у вас и так дома психушка, – закончила узистка.

– Удивительно, что я сразу не согласилась на аборт. От шока, наверное, – рассказывала Марина. – А еще удивительней, что все эти вердикты были вынесены без каких-то дополнительных обследований. Вадим на два дня запил (раньше не пил), но потом взял себя в руки. Одна из немногих оставшихся подруг, которой я рассказала, начала шарахаться от меня как от прокаженной. Испугалась, наверное, что я заражу ее всеми нашими болезнями одновременно. Я тогда первый раз подумала: «Как хорошо, что свекровь лежит и молчит». Вообще, пока я все это переваривала, ее комната стала для меня… островком безопасности. Я ее кормила, переворачивала, и никто здесь мне не рассказывал про овощей, уродов и аборты. И никто не шарахался. Просто потому что не мог.

– «А вы говорили, да?» – спросила я ее как-то. А она молчала.

«Сначала образумились, а потом пришли в храм»

– Тебе нужен даун? – наседала врач на Вадима, когда они вместе пришли на прием.

Если честно, то ему он не был нужен, как и Марине. Но что-то внутри не давало сделать этот последний шаг.

– И надо же было как-то все окончательно прояснить. Но на НИПТ не было в тот момент денег. Кредиты. Но ладно, можно занять. Амниоцентез? Но меня эта процедура всегда пугала. У мужа на работе знакомая потеряла после нее здорового ребенка. Но, знаете, что было главным? Я поняла, что у меня просто нет сил все прояснять – ни моральных, не физических. Ждать результат, надеяться, потом опять в ад проваливаться. И аборт тоже нет сил делать.

Вадим на это сказал жене:

– Ну, тогда надо рожать. Помнишь, как невролог говорила: «Какая теперь-то разница?». Теперь-то нам разницы точно никакой.

Сначала решили не делать аборт – просто от безысходности. А потом пришли в храм. Потому что поняли: сами, своими силами мы это не вытянем

– Я на это, как и на УЗИ, просто засмеялась. Наверное, это была такая форма истерики. Так и остался наш третий ребенок жить. И, знаете, я потом уже ваши рассказы о таких детях перечитала. Там у всех, грубо говоря, было так: хотели сделать аборт, пришли в храм и образумились. У нас наоборот – мы сначала образумились, если это можно было так назвать. Сначала решили не делать аборт – просто от безысходности. А потом пришли в храм. Потому что поняли: сами, своими силами мы это не вытянем. И у нас, кстати, на тот момент дети были некрещеные даже. И однажды Вадим предложил: «А пойдем?». Он у нас такой – проводник.

«Страдания – от отсутствия смысла»

Если коротко, так и начался их приход к вере. Они рассказали местному батюшке о своей ситуации. Диабете, аутизме, свекрови. О рисках синдрома Дауна. Крестили старших детей.

– Он нас немного успокоил – все еще не точно. Все эти скрининги – 50/50, – говорила Марина. – Но даже не это было важно. Он сказал слова – космического просто масштаба. Я тогда в очередной раз плакала: «Ну как так?! Столько страданий на нас одних». А он: «Знаете, все наши страдания – не от тяжести креста, а от отсутствия смысла». Меня как кувалдой по голове ударили. Ведь правда, есть люди, вообще не обремененные ничем. А их жизнь – это ад на земле. Именно от отсутствия смыслов. А в нашей жизни есть смысл.

Тот священник много рассказывал им о Боге, о вечности. Вечности, которая все расставляет по своим местам. О любви, которую Господь дал этой семье с избытком. Что «избыток» этот – это возможность ее проявить. Как Христос.

– Вы представляете масштаб Его страданий? Но Он шел на них, потому что в этом был смысл, в Его Кресте был смысл – спасение наше, – говорил батюшка. – Его огромная любовь к нам.

– О многом мы говорили. Он учил нас радоваться, – вспоминала Марина. – Искать эти искорки радости в малом. И записывать. Когда я начала записывать, я поняла, сколько, оказывается, радости в нашей жизни. И прости меня, Господи, но одной из этих радостей было то, что свекровь молчала. Я бы не выдержала, я говорила. И, кстати, брат мужа в итоге начал оплачивать нам сиделку. Сам вызвался. Точнее – жена его убедила. Ей тоже от нее доставалось, но как-то совесть не позволила остаться в стороне. Мы исповедовались, причащались. А потом одна женщина в храме рассказала мне о вас и вашей Маше. И посоветовали найти вас в интернете.

Решение она уже приняла

Так мы с Мариной и познакомились. Слава Богу, не нужно было говорить с ней об аборте, потому что вопрос об этом уже не стоял.

А это, знаете, очень и очень сложно – рассказывать, что это нормальные дети, с ними можно счастливо жить, что аборт – это убийство, присылать фото и видео Маши. А потом женщина пропадает. И ты понимаешь – она сделала этот шаг. Я не смогла до конца объяснить, не нашла слова. И Маша моя ей не понравилась. А Марине Маша очень нравилась. Да если бы и нет – решение она уже приняла. Сама, без меня.

Я рассказывала ей разные истории, делилась своим опытом. Говорила о том, сколько света принесла Маша в нашу семью. Пришлось разубеждать, что ребенок с синдромом Дауна – это не обязательно заоблачные деньги на развитие и реабилитацию. Все можно делать бесплатно или самим, и все будет хорошо.

Я просила знакомых батюшек молиться за них, сама молилась. Мы готовились к родам. Точнее – Марина с Вадимом. Но и меня это как-то все же касалось. Мы все время были на связи. На моих глазах эти люди внутренне росли. Это было удивительно.

Они научились спокойно объяснять врачам, что это их выбор и никто не имеет право требовать, чтобы они убили своего ребенка

Они научились спокойно объяснять врачам, что это их выбор и никто не имеет право требовать, чтобы они убили своего ребенка. Хотя, конечно, все это оказалось непросто и были моменты отчаяния. Все же – еще и свекровь, и старшие дети. И особенно, когда им говорили о синдроме Дауна разные ужасы.

Они учились благодарить Бога и доверять Ему. Понятно, что здесь – шаг вперед, два назад. Но они правда росли. Я это видела. За это время они далеко переросли меня. Потому что нет-нет, а в голову приходило: «То, что они несут, мне точно не по силам».

Они узнали, что у них родится девочка. Маленькая солнечная девочка. И придумали ей имя.

Однажды Марина сказала мне про тот комментарий, который вычитала у меня под статьей: «Как же любит меня Господь! У меня даже инвалид есть!». И поняла, как сильно Бог любит ее! С ее четырьмя! И как верит Он в нее и Вадима!

Чтобы мы полюбили себя

Но четырех инвалидов… не получилось. Она так и закричала мне в трубку: «Облом! Четырех не получилось!»

Недавно, на днях буквально, она родила обычную девочку! Без всякого синдрома. Да, есть волнения, переживания. Тот же диабет, аутизм. Тот же «роковой возраст» два года.

– Надеюсь, никакой синдром Дауна в два года у нее не отрастет, – пошутила Марина.

Но сейчас это абсолютно здоровая девочка. Я не знаю, чудо ли это было или ошибка врачей. Это и неважно. На моих глазах происходило большее чудо, чем «изменение» хромосомы.

Вы представляете, сколько сил, решимости, любви, смирения нужно иметь, чтобы принять свою жизнь такой, какая она есть? И благодарить за нее. Это ли не чудо? А приход людей к Богу – не чудо разве?

Когда-то у меня была статья. В ней я рассказывала подобную историю. Люди ждали ребенка с синдромом Дауна, а родился обычный. Там я писала:

«Мне даже кажется, что Бог специально все это “подстроил”, чтобы они узнали, какие они на самом деле. Удивительные сильные люди. Человек вообще лучше, чем он о себе думает. Он даже не представляет, какой он. И, наверное, Господь посылает такие ситуации, чтобы мы открыли самих себя такими, какие мы есть, – настоящими. И полюбили себя. Да, Господь очень хочет, чтобы мы полюбили себя, настоящий Образ Божий в себе, а через это – и ближних».

Мне кажется, что здесь так же. И дай Бог сил этим людям, а главное – доверия Ему. Он их правда очень сильно любит. Я уверена!

Но как же, оказывается, бывает в жизни. Я не перестаю удивляться.