«У нас была одна вера, и нас связывала любовь к России»

Известный историк, общественный деятель князь Дмитрий Михайлович Шаховской скончался 31 марта в Париже на 93-м году жизни. Он был похоронен на Новодевичьем кладбище в Санкт-Петербурге. Д.М. Шаховской был выдающимся представителем русского зарубежья во Франции, всю жизнь прожил в этой стране, был знаком со многими видными представителями русской эмиграции.

Окончил Сорбонну. Преподавал в Богословском институте при Свято-Сергиевском подворье в Париже. Был доктором историко-филологических наук, профессором университетов в городах Нанси и Ренн. В 2019 году получил нагрудный знак МИД России «За вклад в международное сотрудничество», а в 2024 году был награжден орденом Дружбы.

После воссоединения Крыма с Россией, несмотря на шквал антироссийской пропаганды, Д.М. Шаховской и его супруга Тамара Георгиевна опубликовали декларацию «Солидарность с Россией в час украинской трагедии».

Беседа с Д.М. Шаховским о русской эмиграции была записана для фильма заслуженного деятеля искусств РФ Елены Николаевны Чавчавадзе «Русский храм на чужбине и дома» из сериала «Остаться русскими!». Его выход планируется на телеканале «Россия-Культура».

Беседа публикуется на сороковой день с момента кончины Д.М. Шаховского, приходящийся на 9 мая.

Зарождение церковной жизни русской эмиграции

Дмитрий Шаховской в молодости

– Дмитрий Михайлович, как зарождалась церковная жизнь в среде русской эмиграции во Франции?

– На самых первых порах не было никаких приходов. Действовал собор святого Александра Невского в Париже. Но люди даже войти в него не могли, потому что церковь не вмещала всех желающих. И поэтому в 1920-е годы храмы начали создавать где могли – на квартирах, в гаражах. Были даже церкви, которые носили почти домашний характер. Например, церковь в Кламаре под Парижем. Это был дом, где жили Трубецкие. Были приходы в 15-м и 16-м округах в Париже.

Разные политические настроения привели к появлению разных церковных юрисдикций. Всего их было три. Но по сути дела люди ходили в ту церковь, которая находилась поближе к их дому, независимо от юрисдикции.

Воссоздание Святой Руси

– Многие за рубежом не признавали советскую власть, считали, что Русская Православная Церковь не свободна…

Воссоздание Святой Руси – это постоянная забота, которая проявилась в эмиграции и которая роднит нас с Русской Православной Церковью

– Да, и поэтому русские эмигранты распределились по трем церковным юрисдикциям. Одна часть входила в Константинопольский Патриархат, другая в Русскую Зарубежную Церковь, третьи оставались верны Московской Патриархии. Но совершенно ясно, что все православные в эмиграции были озабочены судьбой Русской Православной Церкви на Родине, и они берегли этот светоч. Лучше всего, на мой взгляд, это выражает книга историка Церкви, богослова, профессора Антона Владимировича Карташёва, которая называется «Воссоздание Святой Руси». Вот именно воссоздание Святой Руси – это постоянная забота, которая проявилась в эмиграции и которая роднит нас с Русской Православной Церковью. Это первое, что меня поразило после празднования тысячелетия Крещения Руси в 1988 году.

– Что именно вас поразило?

– Меня поразило, что, как только начались эти празднества, переиздали «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона, святителя Киевского. Я знал этот текст, но я заново начал его читать, и он мне показался удивительно своевременным.

Русское самосознание

– Почему?

– В этом тексте содержится идея заботы о спасении, но также чувство принадлежности к определенной территории, которая простиралась от Киева до Новгорода. Конечно, можно рассуждать историко-географически. Говорить – Восточная Русь, Красная, Белая, Северная, Великая, Малая. Но отражают ли эти деления действительность? Я лично думаю, что нет, потому что самое главное – это самосознание.

– А что входит в русское самосознание?

– Это православное церковное самосознание. Это наша основа. И следовательно – если мы хотим знать, какая была территория Древней Руси, нам достаточно просто перечислять те храмы, которые строились, и те монастыри, которые основывали, и провести черту. И мы получим именно пространство Древней Руси, которая потом станет после довольно тяжелого монгольского периода Святой Русью. Именно такое святое пространство – оно нашло свое отражение в Европе. Возникли церкви, и на европейском континенте образовалось святое пространство, несмотря на разные политические толки.

Церковь в СССР

– Вы посещали Россию в советские годы?

– Когда я окончил Сорбонну, я приехал как переводчик французской группы студентов в Россию. Это был 1960-й год. И, конечно, первое, что я сделал, зашел в церковь. Я понял, с каким трудом люди могли вести православный образ жизни. Кроме этого, многие старались это делать незаметно. Я почувствовал удивительную духовную силу, но одновременно и то, что Церковь была в ужасно тяжелом положении.

Многим казалось, что в Советской России Церковь находится в определенном тупике. Я же – не знаю почему, это не логически, мне очень трудно это выразить, – но я почувствовал, что у Церкви есть большое будущее. Я подумал о том, о чем писал Карташёв. Что воссоздание Святой Руси – это не абстрактная, а, наоборот, живая мысль, которая обращена в будущее. И я просто поражаюсь, как именно история показала и оправдала этот взгляд Карташёва.

Торжества по случаю тысячелетия Крещения Руси

– А вершиной стали празднества по случаю тысячелетия Крещения Руси.

– Совершенно верно. Я думаю, это тот момент, когда верующий человек в России ощутил исключительную радость и гордость.

– Многие благодаря этим торжествам пришли к вере.

– Да. Некоторые говорят: как это ужасно, людей к Церкви привел национализм. Люди говорили: «Я – русский, следовательно я – православный». И что тут плохого? Всё, что нас приводит к Богу, – это всё во благо. И нельзя называть плохим чувство любви к своей стране и к своей Родине. Ведь именно это чувство поддерживало тех же эмигрантов, которые ощущали, как Родина от них уходит и ускользает именно в образе их потомства.

Дети эмигрантов

– То есть следующие поколения эмигрантов отдалялись от Родины?

– Ассимиляция всегда играет определенную роль. То, что называют ассимиляцией и интеграцией, – то и другое. Потому что уже говоришь на двух языках, уже испытываешь другое влияние. Некоторые говорят: мы стопроцентно русские, но мы и стопроцентно французы, потому что на нас печать определенной цивилизации. Но что роднит эти обе цивилизации? То, что обе эти цивилизации христианские.

Воспоминания о детстве

Дмитрий Шаховской с родителями и сестрой

– Поделитесь воспоминаниями о детстве. Вы ходили в церковь?

– Я себя помню с 1939 года. Что касается моей семьи, то мы очутились в предместье Парижа, и мы ходили в ближайшую церковь. Вышло, что первым настоятелем этой церкви был мой дядя, впоследствии владыка Иоанн Сан-Францисский. Это был Аньерский приход. Аньер – это предместье Парижа, приблизительно пять километров от него. Это был очень маленький приход, маленький домик, в котором служили. Церковь располагалась на втором этаже. Она была совсем небольшой. Практически это были две комнаты, которые соединили и образовали храм. Его назвали в честь Христа Спасителя.

Когда владыка Мефодий (Кульман) заканчивал пасхальную заутреню, то обращался ко всем со словами: «Русь православная, Христос Воскресе!»

И самая замечательная служба, на которой я там присутствовал, – это была пасхальная заутреня. Войти в церковь было невозможно. И что меня каждый раз поражало, это как служил владыка Мефодий (Кульман). Церковь была слишком маленькая, он не мог служить в самой церкви. Он служил на лестнице, которая вела к этой церкви. Возвышался над молящимися, которые были во дворе. И когда он заканчивал пасхальную заутреню, то обращался ко всем со словами: «Русь православная, Христос Воскресе!» Вот это у меня отложилось в памяти. И когда я этого не слышу, мне даже как-то не по себе. Я всегда об этом думаю. Теперь я ни в одной церкви не слышу, чтобы какой-нибудь владыка обращался к народу и говорил: «Русь православная, Христос Воскресе!».

Иностранцы в Православии

– Но на службы, наверное, приходили и приходят и французы?

– Это очень разные люди, в том числе французы, сербы, румыны, греки. Конечно, большинство – люди русского происхождения. Но есть и коренные французы, которые обратились в Православие по самым разным причинам. Некоторые даже хотели воссоздать свое коренное французское Православие. И создали свой богословский институт, свои приходы.

Во главе этих лиц оказался создатель этой Православной Церкви для французов отец Евграф Ковалевский, который впоследствии стал владыкой Иоанном (Ковалевским). Я его хорошо помню, он дружил с моим отцом. Я с ним познакомился более близко в то же время, когда юг Франции окормлял владыка Антоний Сурожский, который обладал удивительным даром – и миссионерским, и ораторским.

Но владыка Иоанн (Ковалевский) тоже был удивительно талантливый человек. И у него было два брата – Максим, музыкант, и Петр, который был историком. Именно благодаря Максиму удалось объединить русскую церковную музыку с французским языком. Это он создал этот любопытный синтез.

– А как это выражалось?

– Это выражалось в том, что поют на французском языке, но музыкальная основа – это наши церковные напевы.

– А сейчас это существует?

– Конечно, это существует. Практически все православные церкви, в которых служат на французском языке, поют песнопения именно в аранжировке Максима Ковалевского.

Владыка Мефодий (Кульман)

Мефодий (Кульман), епископ Кампанский. Фотография. Кон. 60-х гг XX в.

– О владыке Мефодии хорошо писал Иван Шмелев. Можно немного рассказать об этой личности?

– Владыка Мефодий (Кульман) был духовником многих людей. Это был очень умный, тонкий человек, невероятно скромный. Он отличался тем, что его проповеди были необычайно сжатые, короткие. И он оказывал огромное духовное влияние. Я помню, когда у меня был трудный период в жизни, только-только издали проповеди владыки Мефодия. И мой старший сын, желая меня поддержать, взял эту книжечку, протянул мне и сказал: «На, папа, может быть, почитай».

Владыка Мефодий был внуком полковника русской императорской армии. Его отец был литературоведом. Он представлял русскую литературу в Сорбонне и, если мне память не изменяет, преподавал на Бестужевских курсах в начале века. Это был литературовед, которого все уважали, который написал, может быть, первую русскую грамматику за рубежом, по которой я учился. Это была грамматика по старой орфографии. И он имел совершенно исключительную связь с русскими писателями, потому что состоял во всех академических кругах. Он был близок со Шмелевым, с Буниным. Он боролся за то, чтобы помогать русской писательской среде, которая жила в нищете. Например, практически каждый день существования Ивана Сергеевича Шмелева был как некоторое чудо.

Жизнь в русской среде

Дмитрий Шаховской с супругой Тамарой Георгиевной

– Вы жили именно в русской среде. Что вас объединяло?

Для нас католический мир не существовал. Мы жили практически исключительно в русской среде

– Для нас католический мир не существовал. Мы действительно жили практически исключительно в русской среде. Нас роднило наше русское самосознание. Но не только оно. Нас объединяло и другое – это тяжелое материальное положение. Иногда на грани нищеты. И только между собой мы в самом деле чувствовали себя людьми. У нас была одна вера, и нас связывала любовь к России. Никто не думал, кто как выживает. Самое главное было – собраться и говорить о том, что дорого. И самой дорогой, конечно, была духовная жизнь. И поэтому в начале 1920-х годов стараниями митрополита Евлогия основалось Свято-Сергиевское подворье в Париже, а при нем – Богословский институт.

Богословский институт

– Известно, что в Богословском институте при Свято-Сергиевском подворье был сформирован блестящий профессорский состав.

– Владыка Евлогий, чтобы дать основной толчок, выбрал среди профессуры человека, который имел исключительный академический опыт и энциклопедические знания. Это был профессор Антон Владимирович Карташёв. Второй человек, который сыграл огромную роль, – это отец Сергий Булгаков. У него был невероятно оригинальный, интересный ум, и, как и все его сподвижники, он горячо любил Россию. Я застал блестящего богослова, который занимался святоотеческой литературой. Это архимандрит Киприан (Керн). Он занимался исключительно богословием.

Я помню, как-то гуляя на Сергиевском подворье в саду, мы беседовали, и он вспоминал русскую поэзию. Он подчеркивал свою любовь к Пушкину. Дело в том, что русские, которые жили во Франции, даже и не мечтали вернуться. И отец Киприан, конечно, это понимал. Я помню, как он мне говорил:

«И хоть бесчувственному телу
Равно повсюду истлевать,
Но ближе к милому пределу
Мне всё б хотелось почивать».

Русские, которые жили во Франции, даже и не мечтали вернуться

Вот в этих стихах передано общее настроение первого, самого блестящего поколения русской эмиграции, связанного с Богословским институтом. Вопрос, что они могут быть нерусскими, для этой профессуры даже не вставал.

И это на меня наложило определенную печать. Уже позже я встречался с людьми, которые выбирали разные пути внутри Церкви. Одни были в Московской Патриархии, другие принадлежали Архиепископии под Константинополем, третьи – Русской Зарубежной Церкви. Но среди них в каждой юрисдикции были совершенно замечательные люди, которые имели только одну заботу – о России. Я это глубоко чувствовал.

Богословский институт в Париже воспитал людей, которые имели определенные богословские знания, интересовались Православием и считали своим долгом говорить за Россию, не имевшую возможностей свободно высказываться.

Протоиерей Александр Туринцев

– Расскажите, пожалуйста, кто на вас оказал особое влияние.

– На меня особое влияние оказал бывший офицер императорской армии протоиерей Александр Туринцев. Это был тоже ученик Сергиевского подворья. Среди его духовной паствы были не только прихожане его церкви – к нему приезжали даже из Германии.

Отец Александр оказал очень большое влияние не только на своих духовных чад, но и в целом на людей, которые к нему обращались за советом, потому что он принимал общественную жизнь русской эмиграции в Париже особенно близко к сердцу. Все свое время он отдавал Церкви, очень увлекался русской поэзией, и самые приятные моменты духовного общения были тогда, когда он приглашал своих друзей к себе, и за чашкой чая мы рассуждали обо всем.

Жизнь русских эмигрантов

– Расскажите, как жили эмигранты?

– Особенно трудно было тем лицам, которые родились в России и приехали во Францию или в другие страны, уже будучи подростками. Некоторым пришлось учить с нуля иностранный язык, а потом произошла война. Я могу сказать, что многим было чрезвычайно тяжело вплоть до 1960-х годов. Даже, может быть, позже. А моя участь сложилась благополучно, потому что я получил образование, начал преподавать и рассказывать о России во французском университете.

– А любовь к русскому языку прививалась эмигрантам?

– Конечно, эмигранты учили русский язык, потому что всех беспокоил Советский Союз. Но в обучение входили и литература, и история, и культура, и философия. Например, в Сорбонне, когда я учился, мы изучали «Слово о полку Игореве», читали «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона, древние тексты. Но те понятия, которые мы получали, были отчасти отрезаны от действительности. Чего не хватало французскому студенту, это общего взгляда, чтобы разобраться в той действительности, которая существовала, и в том, что предшествовало этой действительности.

Князь Дмитрий Шаховской. Дом Русского зарубежья им. А. Солженицына

– Какие политические взгляды были в среде русских эмигрантов?

– Одни были за абсолютную монархию, другие скорее были за конституционную монархию. Третьи вообще могли быть против монархии. А, скажем, более редкие лица смотрели в сторону Советского Союза. Вот интересный факт. Когда в конце 1930-х годов возникло движение «молодоросов», то они симпатизировали СССР.

– С чем это связано?

– Они любили Россию, для них это была все равно Россия. И они поверили тем, которые их уговаривали вернуться. И что произошло? У них произошла трагедия, потому что почти все очутились в Казахстане, в лагерях.

– Что помогало эмигрантам не отчаяться?

Вера в Россию спасла меня. Самый трагический, самый тяжелый путь был у тех, кто потерял веру в Россию

– Я думаю, что именно Россия спасла отчасти целый пласт русской эмиграции, которая в нее поверила. Я могу сказать, что вера в Россию спасла меня. Но если уже рассуждать вообще о русских в эмиграции, то перед ними открывались разные пути, и самый трагический, я считаю, самый тяжелый – у тех, которые потеряли веру в Россию. И эта потеря для меня звучит как предательство. Как предательство по отношению именно к тем, которые нам давали все, что могли, и которые горячо верили в Россию, – таким как Карташёв, отец Сергий Булгаков, отец Киприан (Керн) и многие другие.