Две маски мира сего перед ликом Христа

«Вечера на хуторе близ Диканьки» и «Петербургские повести» Н.В. Гоголя (1809–1852) – это два полюса единого художественного универсума, две проекции падшего мира, между которыми натянута та самая «тонкая и режущая грань», где и происходит главная драма гоголевского человека.

Гоголь – писатель границы, однако граница эта пролегает не просто между сном и явью, а между двумя формами богоотступничества

Но за этой художественной гранью скрывается глубокая духовная реальность. Гоголь – писатель границы, однако граница эта пролегает не просто между сном и явью, а между двумя формами богоотступничества. Хутор в его ранних повестях олицетворяет язычество – мир природных стихий, страстей, демонических сил, где христианство сведено к оберегу. Город (Петербург) олицетворяет безбожие, атеизм – холодную, рассудочную пустоту, где Бога нет даже как противника, есть лишь призрачная материя и безумие. И там, и там – погибель души. Спасение же, по глубокому убеждению позднего Гоголя, – только во Христе, в Его Церкви, в Божественной литургии.

Писатель границы: хутор как порог между мирами

Вечера на хуторе близ Диканьки. Издание 1832 г.

Известно, что первую книгу «Вечера на хуторе близ Диканьки» Николай Васильевич Гоголь создавал в 1829–1832-м годах. Первый том вышел в 1831-м, а второй – в 1832-м году. Удивительно, что двадцатидвухлетний юноша, совсем недавно приехавший из провинциального Нежина в столичный Санкт-Петербург, сумел создать столь яркий, сочный и живой мир. Автор прячется за маской пасечника Рудого Панька. Эта позиция рассказчика – не просто литературный прием, но глубоко символичное положение: он сам находится на границе между «своим», домашним миром хутора – и «чужим» просвещенным пространством петербургской публики. Неслучайно современники (и особенно Пушкин) приветствовали новинку как «настоящую веселость, искреннюю, непринужденную».

Ключевая особенность всей прозы Гоголя – пограничный хронотоп. Мир «Вечеров» – это мир деревни, где природа дышит и живёт, где языческие персонажи (лешие, русалки, ведьмы) соседствуют с казаками и крестьянами. Это мир языческий по своему внутреннему духу. Даже когда герои молятся или крестятся, это не выражение их живого общения с Богом, а магический обряд, защита от злых духов.

Мир первый: языческий хутор

Кадр из фильма «Вий», 1967 г.

В «Вечерах» перед читателем разворачивается картина мира, где граница между обыденностью и чудом не просто размыта, но постоянна. Природа здесь не фон – она живая, одушевлённая, почти обожествляемая. Языческое мироощущение сплетается с элементарным христианским благочестием, но последнее служит лишь щитом, а не выражением веры. Это яркий, красочный, полнокровный» мир, где буйствуют и почти всегда побеждают страсти (честолюбие, корысть, похоть, ревность). Человек здесь действует в согласии со стихией, и в этом – его языческая сила, но и его гибель.

В повести «Вий» бурсак Хома Брут, вступая в поединок с нечистью, полагается лишь на собственную смелость и внешние обряды. Хома Брут – верующий номинально и формально, по книгам, а не сердечно, внутренне, лично. Поэтому нечистая сила и побеждает его.

По сути, Гоголь описывает феномен двоеверия, распространённый тогда и сейчас среди христиан, которые уже формально крестились, но ещё не воцерковились сознанием и образом жизни, не просветились светом Благовестия, ещё не были преображены благодатью Божией.

По меткому определению Мережковского, «смех Гоголя – борьба человека с чертом»^[1]. Но борьба эта ведётся языческими средствами. Поэтому исход трагичен. Языческий хутор, при всей его завораживающей красочности, ведёт к искушению и погибели, ибо уводит от истинного Бога.

Мир второй: безбожный город

Иллюстрация к повести «Мёртвые души». Художник Владимир Егорович Маковский

Над «Повестями», впоследствии названными «Петербургскими», писатель трудился в период с 1832 по 1842 год. В цикл вошли произведения «Невский проспект», «Нос», «Портрет», «Записки сумасшедшего», «Шинель», а также «Коляска» и «Рим». В них он показал не просто быт северной столицы, а создал образ выморочного мира атеистического безбожия, где материальное довлеет над духовным и где нет места живой вере.

Он показал не просто быт северной столицы, а создал образ выморочного мира атеистического безбожия

Если в «Вечерах» царит языческая, живая, хотя и страстная стихия, то здесь – противоестественный мир атеистического безбожия. Петербург Гоголя – «город разрушения, обмана, жестокости и одиночества». В этом городе «кроме фонаря – всё дышит обманом»^[2]. Бога здесь не просто отвергают – о Нём забыли начисто.

Главные действующие лица – чиновники, художники, «маленькие люди», ощущающие себя выброшенными из бытия. Это уже не страсти, как на хуторе, а бездумная, механическая жизнь. В атеистическом мире человек – не образ Божий, а функция, винтик, вещь. Поэтому он сходит с ума («Записки сумасшедшего»), теряет свою целостность («Нос»), умирает в полном одиночестве («Шинель»).

Самый светлый образ во всём цикле – образ старого художника-монаха, подвижника, удалившегося от мира ради чистого служения искусству и Богу («Портрет»). Но и он дан с немалой долей неуверенности: его проповедь так и остаётся в келлии, не достигая погибающих душ. Город-атеист не знает ни любви, ни надежды. Это выморочный мир, где даже чёрт не нужен – человек сам себя убивает безбожием.

Постановка проблемы

Перед нами – постановка проблемы. Гоголь фиксирует два пути апостасии, характерные для его времени: затухающеее язычество (хутор) и набирающий силу атеизм (город). И там, и там – отсутствие живого Бога. И там, и там – погибель.

Гоголь фиксирует два пути апостасии: затухающеее язычество (хутор) и набирающий силу атеизм (город). И там, и там – погибель

Омертвение души под маской внешнего благополучия он продолжает исследовать в первом томе «Мёртвых душ» (1842). Галерея помещиков – это «мёртвые души», люди, порабощённые всевозможными греховными страстями, исказившие в себе образ Христов. Помещики – люди, живущие между двумя мирами: между хутором (деревней) и городом, – совмещающие в себе их стихии.

Мучительный поиск выхода: от безбожия к Церкви

Было бы величайшей ошибкой считать, что Гоголь только диагност. Поздний Гоголь – это летописец духовного кризиса современности, который отчаянно ищет выход. Сам он писал матери: «Старайтесь лучше видеть во мне христианина и человека, чем литератора»^[3]. И этот призыв – ключ к пониманию всего его последующего пути.

Второй том «Мёртвых душ»: попытка указать путь ко Христу

Иллюстрация к повести «Мёртвые души». Художник: Владимир Егорович Маковский

Второй том «Мёртвых душ» (сожжён в 1845-м году, затем восстановлен частично) должен был стать не просто продолжением, а духовным переворотом. Это уже не сатира, а указание «путей и дорог» к нравственному возрождению. В черновиках появляются церкви, Муразов советует Чичикову поселиться «поближе к церкви».

Сожжение второго тома – символ трагедии человека, который понял, куда идти, но не смог воплотить это в слове

Гоголь хотел так написать свою книгу, чтобы из неё путь к Христу был ясен для каждого. Увы, этот замысел оказался выше его сил, и сожжение второго тома – символ трагедии человека, который понял, куда идти, но не смог воплотить это в слове.

Проповедь Церкви

Книга «Выбранные места из переписки с друзьями» (1847) – центральное произведение позднего Гоголя, где он прямо заявляет: «Верховная инстанция всего есть Церковь, и разрешенье вопросов жизни – в ней» («Авторская исповедь»). Здесь он окончательно разрывает с язычеством хутора и безбожием города. Единственный путь – Христос и Его Церковь.

Особое место занимает тема любви как лествицы к Богу:

«Нет, вы ещё не любите России. А не полюбивши России, не полюбить вам своих братьев, а не полюбивши своих братьев, не возгореться вам любовью к Богу, а не возгоревшись любовью к Богу, не спастись вам».

Это прямой комментарий к словам Спасителя:

«Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душею твоею и всем разумением твоим: сия есть первая и наибольшая заповедь; вторая же подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя» (Мф. 22, 37–39).

«Размышления о Божественной литургии»: итог и завещание

Вершиной духовных исканий Гоголя стало толкование литургии (опубликовано посмертно в 1857-м году). Свою цель он видел в том, чтобы показать, «в какой полноте и внутренней глубокой связи совершается наша литургия». Именно в Евхаристии – средоточие спасения. Именно здесь – антитеза и язычеству, и атеизму, в которых нет истинной любви.

«Божественная литургия есть вечное повторение великого подвига Любви, для нас совершившегося».

Гоголь увидел Христа не грозным Судией, а Кротким Спасителем:

«Явился в мир. Им же мир бысть; среди нас явился в образе человека, как предчувствовали, как предслышали и в тёмной тьме язычества, но не в том только, в каком представляли Его неочищенные понятия – не в гордом блеске и величии, не как каратель преступлений, не как судия, приходящий истребить одних и наградить других. Нет! Послышалось кроткое лобзание брата».

Живые во Христе

Как видим, Николай Васильевич Гоголь прошёл путь от живописания языческого хутора через мертвописание атеистического города – до покаянного стояния перед Христом на литургии. От холодного безбожия Петербурга – до горячей молитвы. Он показал, что оба пути мира сего – и язычество, и атеизм – ведут в погибель. Спасение невозможно ни в буйстве природных страстей, ни в рассудочной пустоте. Спасение – только во Иисусе Христе, в Его Церкви, в Божественной литургии, в Евхаристии.

Как говорит апостол Пётр:

«Нет другого имени под небом, данного человекам, которым надлежало бы нам спастись» (Деян. 4, 12).

А апостол Павел напоминает:

«Ибо никто не может положить другого основания, кроме положенного, которое есть Иисус Христос» (1Кор. 3, 11).

Гоголь, этот пограничный писатель, в конце концов переступил границу мира сего и встал перед Престолом Божиим. Его завещание нам – не оставаться в сумерках, но идти к Свету. Его последние, обращённые к нам слова:

«Будьте не мёртвые, а живые души. Нет другой двери, кроме указанной Иисусом Христом…»^[4].