Последний день осени

Осада Константинополя. Панорама. Исторический музей, Стамбул

Май в Средиземноморье теплый. Уже прошли зимние ливни, но еще нет жары и сухости лета. Соленный бриз Мраморного моря проникал даже в дворцовые покои. Двери зала распахнулись, от чего длинные алые занавески балкона взметнулись вверх; изображенные на них двуглавые орлы ожили, взмахнули крыльями.

Первыми в освещенные солнечными лучами покои вошли двое стражей, в кольчугах и с топорами на длинных древках. Встали по разным сторонам дверей. Из-под шлемов выбивались небывалые здесь светлые, как спелая пшеница, волосы, а за металлической личиной прятались глаза цвета моря.

В зал прошел базилевс Константин Палеолог.

Голову украшал широкий золотой обруч с матерчатой шапочкой внутри и парой жемчужных нитей, висящих по бокам. Стороны обруча соединяли сверху две золотые дужки с крестом посредине. Мужественные, ястребиные черты лица и царственная осанка. Черная недлинная борода контрастировала с алым плащом из плотной шерстяной ткани, спадающим до колен. Император в пурпурной тунике с каймой по подолу. На ногах голубые узкие штаны и высокие красные сапоги, расшитые жемчугом.

За ним следовал великий дука Лука Нотара. Его темные, густые, под стать бороде, брови сшиблись на переносице, как у человека, стоявшего на распутье. Кудрявые волосы перетянуты медным обручем; белый плащ, висящий на широких плечах воина, соединяла бирюзовая застежка на груди поверх легкого доспеха; меч он отдал страже Константина Одиннадцатого.

Базилевс машинально взял с небольшого столика горсть орешков, скорлупки затрещали в пальцах, зеленоватые ядрышки хрустнули на крепких зубах. Вошедшие прошли сквозь зал по мраморному полу. Достославные цари прошлых эпох, выложенные мозаикой на стенах, проводили их взглядами на балкон.

На высоком холме на непревзойденном куполе Святой Софии возвышался крест; император троекратно сотворил крестное знамение. Блестело на солнце море, по которому раньше ходило множество торговых судов. На лицо императора словно налетела тень; на рынках империи давно уже хозяйничают иноземные торговцы. А сейчас же море одиноко, как во времена аргонавтов. Даже чайки не кружат над лазурной гладью: их пугает шум и злые крики вокруг стен города.

Уже многие дни столица империи и главный центр мировой культуры в осаде

Уже многие дни столица империи и главный центр мировой культуры в осаде.

За стенами города белеет множество шатров, мелькают всадники с красными флагами и золотой вязью на них, блестят щиты, мечи, шлемы. Доносится сильный запах гари. А на стене Царьграда сотнями толпятся защитники, мечут вниз стрелы и копья, кричат и грозят кулаками.

– Книжники описывали столицу империи, как ни с чем не сравнимое прекраснейшее средоточие всей обитаемой земли, – бархатным голосом произнес базилевс. Он задумался, продолжил: – В детстве как-то учитель-грамматик сказал, что все народы проходят стадии жизни, как и человек. Он сравнивал эти периоды с временами года. Видимо, наше лето уже прошло.

В крепостную стену влетел брошенный катапультой камень, людей на стенах тряхнуло, во все стороны полетели каменные брызги. В ответ рявкнули малые пушки на одной из башен.

– Лука, повтори, что ты сейчас говорил.

Военачальник, вернувшийся с крепостных стен, произнес хриплым от крика голосом:

– С вашего позволения, Владыка. В дуле этого орудия могут поместиться шесть связанных между собою человек.

Константин прожевал еще один орешек.

– Такая молва идет в народе?

– Да, Владыка.

Позади послышались шаги. В сопровождении императорской стражи подошел протасикрит (первый секретарь) в подпоясанной темно-зеленой тунике, голову в красной шапке держал склоненной.

– Хвала Порфирородному!

Император насторожился. Георгий Сфрандзи пользовался его расположением и мог не опускать глаза перед цезарем, как того требовал этикет. Однако сейчас худощавый протасикрит смотрит в пол. Получив разрешение, он приблизился к правителю, тихо передал известие. Глаза императора расширились.

– Казна! – вскричал он и бросил орехи в стену.

Лука Нотара покосился на разлетевшиеся скорлупки, спрятал усмешку в бороду, потом скрестил мускулистые руки на груди, проговорил:

– Теперь точно не стоит ждать помощи с запада.

– Свои! Ромеи обворовали! – вскричал Константин. Он ударил кулаком по перилам балкона.

Георгий Сфрандзи поднял взгляд.

– Они безумцы, – сказал он. – Вместо свободы получат смерть или рабство под властью иноверных. Так уже произошло со всеми мятежными областями.

– Я наказан за неразумие и скупость!

– О чем вы, преславный Государь? – выразил неподдельное удивление Георгий и продолжил, поглядывая на дуку. – Многие архонты переводят свои средства в банки Европы. А Вы столько сделали для Константинополя!

Губы императора превратились в линию.

– Однажды, – с мрачным лицом пояснил Константин, – один пушкарь пришел к убеждению, что возможно строить пушки большего калибра, чем были до сих пор. С его слов, он изобрел смесь металлов, из которой можно вылить пушку, способную выдержать громадные ядра. (Базилевс раскинул руки, показывая их размер.) Он брался сделать такие орудия для защиты нашей столицы. Но запросил так много, что я только рассмеялся и отпустил его. Эх, лучше бы переплатил тогда! Сейчас это бы было полезнее пустой казны.

Великий дука сказал:

– Ваше императорское величество надежно укрепили стены города. Осаждающих действительно в тридцать раз больше, но они не могут прорваться. Ни один враг все еще не ступил на камни Константинополя!

Руки базилевса вцепились в перила балкона, он кивнул:

– Да-да, запасы города полны. Генуэзцы продолжают сражаться за нас.

Нотара поморщился при этих словах, император заметил, сказал:

– Лука, не смей задирать их больше! Да, мы сможем пережить долгую осаду.

Протасикрит снова метнул на мегадуку быстрый взгляд, сказал:

– Спартанцев при Фермопилах погубило предательство. Найдется ли изменник Эфиальт теперь?

– Я вспоминаю злую обиду в глазах того пушкаря Урбана, – сказал император после паузы. – Но на все воля Творца.

Протасикрит снова опустил взор на мраморные плиты.

– На все воля Творца, – повторил он слова Константина. – Зато нам все равно: служит у престола Святой Софии священник с бородой или с выбритым лицом и макушкой.

Он осторожно посмотрел на базилевса, испугавшись, что мог вызвать его гнев. Но тот лишь сухо произнес:

– Вы вдвоем, каждый по-своему, зациклились против постановления Флорентийского Собора о соединении церквей, утвержденного братом. А я же думаю о сохранении империи! В нашем сенате смотрят… смотрели либо на восток, либо на запад. Восток мы видим сейчас у наших стен. Этой захватнической мечтой они жили уже давно.

– А оскал запада мы помним внутри наших стен… – также сухо произнес мегадука, и его губы недовольно дрогнули.

– Абсурдно, что в сенате нет ромейской партии, – сказал в свою очередь протасикрит. – Что случилось с великой империей, если пришлось выбирать между чужими дорогами?

От стен уносили раненых; лицо Константина будто забронзовело, взгляд впился в камни крепостной стены, желваки набухли.

– Наш народ вытерпел вероломное предательство союзников и разорение. Могли ли мы избежать этой участи? – после паузы ответил вопросом базилевс. – Столько врагов со всех сторон! Как говорят, против двоих и Геракл не устоит. Но имея одну главу христианских церквей, союзники на западе не должны оставить нас на погибель.

– Пока они прислали нам только четыре сотни наемников, – вставил дука.

– Осмелюсь напомнить Вашему Величеству, – продолжил протасикрит, осторожно поглядывая на базилевса, – что между светом и тьмой есть середина, называемая вечерними и утренними сумерками, однако между Истиной и ложью, как бы кто ни старался, не выдумать нечто среднего.

– Я помню, – ответил Константин. – Так писал один архиерей.

– Изгнанный митрополит Марк, – подтвердил Георгий. – Он часто напоминал нам слова Истинного Бога, что всякий дом, разделившийся сам в себе, опустеет.

– Вот только еще ты не напоминай мне об упрямом старце.

Мегадука Нотара вмешался:

– Не богословы выигрывают битвы!

Вера – стержень империи. Но теперь мужчин стало больше в тавернах, а женщин – больше у астрологов, чем в храме

– Не спорю, великий дука, – сказал Георгий. – Только рука держит меч крепче, когда понятно, за что сражается. Вера – стержень империи. Но теперь мужчин стало больше в тавернах, а женщин – больше у астрологов, чем в храме, и брань слетает с уст ромеев гораздо чаще молитвы.

– Я был сегодня у престола Святой Софии, тебя же там не видел, Георгий, – сказал базилевс.

Протасикрит так резко поднял голову, что чуть не слетел его головной убор. Он открыл было рот для ответа, но сжал губы и стал тщательно поправлять красную шапку. Теперь уже его лицо стало каменным.

– А, боишься прямо мне сказать, что храм осквернен латинским обрядом? А я тебе скажу, что он все еще не залит кровью!

Прогрохотали новые удары запущенных тяжелых камней о крепостные стены у башни святого Романа. Донеслись крики боли и ругани.

Дука Нотара нервно поправил застежку плаща, буркнул себе под нос:

– Лучше видеть царствующей турецкую чалму, чем кардинальскую тиару.

Протасикрит услышал и произнес, глядя на мечущихся на стенах воинов:

– Возможно, сегодня решится: превратится ли столица в руины и будет затем населена только волками, ворами и нищими.

– Не стоит сеять смятение в душу Его Величества, – ответил ему Нотара с усмешкой в глазах.

Но протасикрит договорил:

– Похоже, мы выпустили из руки путеводную нить и решили обосноваться в лабиринте.

Мегадука скривился, будто глотнул уксуса.

– Что ты имеешь в виду, Георгий? – спросил Константин.

– Измениться. Нам следовало измениться по примеру ниневитян! – с болью заявил тот. – От архонтов до рыболовов. Переменить ум, по-настоящему вспомнить о Христе. Вспомнить, что Пантократор – не последняя, а единственная надежда и единственный надежный союзник. Что его Святые Дары могут быть только в одной Церкви. И для нас это вопрос жизни – где приступать к чаше для Их принятия.

Дука всплеснул руками.

– Я подарю набожному протасикриту четки.

Однако базилевс спросил:

– И нам была бы дана сила к обновлению?

За стенами нарастал дикий крик новой волны штурма. Комиты срывали голоса, отдавая приказы. Ромеи спешно поднимали на укрепления ведра с кипящей смолой, несли наверх камни, которые будут сбрасывать на осаждающих.

– Светлейший цесарь, покинь город, да не погибнем все вместе, – сказал Георгий Сфрандзи.

Константин Одиннадцатый молчал. Было видно, как на скулах заиграли желваки; пожар разгорелся еще у одной стены. Базилевс с болью и надеждой обратил взор к небу, словно захотел увидеть знамение, которое тысячу лет назад получил его великий предшественник Константин Первый.

Внизу к главным воротам пробежал, звеня оружием, очередной отряд защитников. Протасикрит тяжело вздохнул.

– Если Господь не созиждет дома, напрасно трудятся строящие его, – сказал он. – Если не Господь сохранит наш град, всуе бодрствовали стерегущие его на золотники Папы. Так цитировал Писание уже почивший митрополит Марк.

И уже тише Георгий добавил:

Иногда ряса, которой покрыт иерей, тверже панциря воина

– Иногда ряса, которой покрыт иерей, тверже панциря воина.

Серый дым от крепостной стены донесся до их балкона и постелился дальше по мраморным плитам в зал.

– Есть ли у нас еще время? – задал базилевс новый вопрос; он жаждал обнадеживающих слов советников.

Вдалеке громыхнуло, словно из-под земли послышался хохот-лай Цербера. Затем у городской стены раздался взрыв такой силы, что дрожь прошла по сводам дворца. От стены отвалился кусочек мозаики, а с лиц присутствующих отхлынула кровь.

Через несколько ударов сердца дука Нотара прокричал:

– Владыка, поспешу на площадь!

Император кивнул, его лицо стремительно бледнело. Протасикрит с сомнением проследил за мегадукой, но, получив немой приказ базилевса, сам спешно покинул зал.

Константин пошатнулся от нового взрыва, ухватился за перила балкона, закрыл глаза, переводя дыхание. На мгновение он перестал слышать звуки вокруг, кроме стука в груди.

– Зима уже здесь, – произнес император.

Он подал знак, и через несколько мгновений подошли воины-стражи, в их руках был доспех в виде панциря из металлических пластин. Они помогли облачиться в него императору. Взяв меч в ножнах из слоновой кости, базилевс решительно вышел из зала, за ним проследовала варяжская стража.

…Синеглазый воин сквозь прорези шлема держал взглядом алый плащ Константина и крепко сжимал рукоять топора. Воин хорошо выучил язык ромеев и знал, что теперь предстояло с честью исполнить ратный долг и, скорее всего, умереть. Душа заныла и затосковала по родным, по прохладе лесов и тиши озер бесконечно далекой Руси.

И только одна мысль внезапно принесла упокоение: Христос, истинный Бог и Спаситель мира, непременно сохранит и помилует его родину, такую простую и некнижную в сравнении с блистательным царством ромеев! Сохранит ради главного ромейского сокровища, с которым сами греки предпочли расстаться, – ради святой и в неповрежденности хранимой православной веры.