Как Бог нас спас

Виктор Григорьевич Бичиков, узник фашистских концлагерей

У нас на приходе есть традиция – уже почти 20 лет 9 мая мы ходим поздравлять ветеранов. С детьми, целыми семьями, большими компаниями, с флагами, цветами, подарками и гитарами. Благодарим за подвиг, вместе поем песни военных лет, слушаем их рассказы и просим сделать фото на память. Для наших детей, потому что, когда они вырастут, тех ветеранов уже не будет. Их и сейчас осталось очень мало – в нашем городе только один человек, – но мы поздравляем и ветеранов труда, и малолетних узников концлагерей, и тех, кто пережил блокаду Ленинграда.

В прошлом году нам посчастливилось попасть в гости к Виктору Григорьевичу Бичикову, который в годы войны был несовершеннолетним узником фашистских концлагерей. И он вынес нам свой дневник, в котором подробно описывал свое детство и юность. Я попросила сфотографировать его, и фотографии эти долго лежали в ноутбуке – сын учился ходить, дочка пошла в первый класс. Только в декабре у меня дошли руки начать расшифровывать текст, и я просто обомлела. Дневник Виктора Григорьевича оказался настоящей находкой. Красивый ровный почерк, литературный язык, беспристрастное изложение фактов делали его документом эпохи. К сожалению, некоторые фотографии оказались нечеткими, и только к следующему 9 мая я смогла попросить адрес Виктора Григорьевича, чтобы переснять фото. Но его уже не было в живых. А ведь он жил в соседнем доме! Подумала: вот так, откладываешь что-то важное на потом, а это «потом» может и не наступить…

Божьим Промыслом мою просьбу передали дочери покойного автора, и она любезно разрешила мне взять дневник для работы домой. В этой голубой тетрадке под названием «Германия» нашлось место и историческим событиям XX века, и краткому словарику немецких слов, и боли за Россию нынешнюю. Не нашлось места лишь озлобленности и зависти к бывшим врагам. История семьи Виктора Григорьевича – это история тысяч семей, переживших подобное. Вот только оставить эти тяжелейшие воспоминания смогли не все. Но и этот краткий дневник показывает, что сегодня, как и сто лет назад, Россия чудом жива, благодаря Божьей помощи и удивительной русской душе…

***

Обложка дневника В.Г. Бичикова

Я родился 14 апреля 1938 года, за 3 года до начала Великой Отечественной войны. Я не помню эти 3 года, но я прекрасно помню себя с 3 октября 1941 года, когда немцы вошли в нашу деревню Милеево Хвастовинского района Калужской области. Они пришли в наш дом. Мне было 3 года и 6 месяцев, но я прекрасно помню, как они выгнали нас из дома в сарай, как гонялись за курами (хотя некоторые немцы ругали тех, кто отрывал головы курицам).

Я помню, как мы бегали то под обрыв нашей маленькой речки (она впадает в Рессету, та в Жиздру, а Жиздра в Оку), то в лес, это было примерно до июля 1943 года.

Когда я стал взрослым, узнал, что Калуга была освобождена 31 декабря 1941 года, и, не дойдя всего 40 км до нашей деревни, линия фронта была остановлена до июля 1943 года. И только когда начались бои под Орлом и Курском, нашу деревню погнали на запад.

Страница из дневника

Я помню, как летом 1942 года меня, маму, брата Сергея (он инвалид детства) повели на расстрел. Наш сосед (его называли Золотой) был полицай, и он сказал немцам, что мой брат прячет оружие. И когда немцы начали обыск, то нашли штык или винтовку, которую сам сосед и подбросил. Когда вели на расстрел, я еще ничего не понимал и потому не боялся. Но, видимо, Бог нас спас (в слове «Бог» ярко выделена автором заглавная буква – К.Г.).

Потом я помню июль 1943 года, кого-то из жителей нашей деревни немцы гнали, отступая. Может, некоторые и смогли по пути убежать, ведь были постоянные налеты нашей авиации, и все разбегались, и немцы, и наши. Но мама, я и брат, а также три-четыре семьи из нашего села оказались за колючей проволокой в Литве, а оттуда их погнали в Германию, по ту сторону Эльбы. Это был Трейбниц, земля Халле, город Кённерн. Недалеко протекала река Залле.

Мама Прасковья Ивановна и брат работали от зари и дотемна, а мне было только 5 лет, и меня работать не посылали. Правда, когда нужно было добивать зайцев для немцев, то заставляли участвовать в этом всех детей. Кормили, если это можно назвать едой, как поросят: очистки от картошки, жидкий суп и настолько тонкий кусочек хлеба, что я потом, когда стал взрослым, удивлялся: как можно так тонко нарезать. Я хоть был и маленький, но есть постоянно хотелось.

Виктор Бичиков

Однажды я все же украл один такой кусочек, оставив взрослого без хлеба. Это был единственный раз.

По воскресеньям и когда у немцев были большие праздники, нам давали суп с сушеной картошкой. На праздники прибегала к бараку такая же, как я, немецкая девочка. Она мне казалась такой красивой, нарядной. И звала меня: «Вихтур, Вихтур», и давала что-то сладкое, вроде пирожного. Сейчас, по истечении стольких лет, мне хотелось бы увидеть ее, уже поседевшую, но добрую.

Помню наше освобождение. Наверное, тысяча человек, и мы, дети, в том числе (я был самый младший и маленький, остальные были лет 9–13), бросились навстречу освободителям. Это были американцы на громадных, как мне тогда казалось, танках. Они смеялись и бросали в толпу шоколад. Правда, мне не досталось. А перед этим была сильная канонада, и на мосту через реку Залле от взрыва эшелона со снарядами погиб бургомистр Трейбница. Я помню похороны его.

У меня и сейчас перед глазами стоят летящие самолеты, бомбившие мост и эшелон

У меня и сейчас перед глазами стоят летящие самолеты, бомбившие мост и эшелон. Хотя мы были и по ту сторону Эльбы, но по договору с американцами эта часть территории отходила к нам, потому мы и были возвращены советской стороне. Началось двухмесячное возвращение домой, в Калужскую область. Были проверки, по дороге на пересыльных лагерях я стал уже что-то изучать, рисовать. За время пути столько было погибших, ведь не только ехали внутри вагонов, но и висели на подножках. Меня судьба берегла: однажды, уже по пути домой, мы, человек десять мальчишек, нашли какой-то предмет и стали разбирать. Я отошел, и вдруг раздался взрыв. И я вижу, как бегут 2–3 мальчика окровавленные, остальные, видимо, погибли.

Точно так же уже в моем селе гибли молодые ребята, разбирая или сжигая снаряды в костре. А снарядов на поле была тьма.

10 В класс школы села Хвастовичи. 24 июня 1954 г.

Возвратились мы (я, мама, Сергей и еще трое) в село Милеево в конце июля 1945 года. Хата наша была цела, а в августе меня записали в первый класс. Мне было 7 лет. Учился я с охотой. Первым научился читать, и так как учебников было мало, то меня учительница ставила посредине двух классов, и я читал им произведения. Тетрадей тоже было мало, использовалось все, на чем можно было писать: газеты, просто бумага какая-то. В классе моего года рождения, т.е. вовремя пошедших в первый класс, было немного, остальные из-за войны были на 3–5 лет старше. Когда мы закончили 7 классов, и нужно было идти дальше, в 8–10 классы (школа находилась в районном центре с. Хвастовичи), они мне говорили: «Иди, Витя, учись дальше, а нам пора жениться да хвосты коровам крутить (т.е. работать)». Я, еще один мальчик, Илья, да две девочки, Фрося и Мария, пошли учиться дальше, в 8 класс. Это было в 1952-м году. До нас учеба в 8–10 классах была платной, а мы за нее уже не платили.

Жизнь послевоенная была очень тяжелой, особенно 1946–1949 годы. У нас после Германии было немного детской одежды, так мама летом 1946 съездила на Украину и обменяла ее на сухари. Была у нас корова Зорька – она нас и спасала. Использовали для еды клевер (из него получались хорошие лепешки), копали картошку, гнилую после зимы, и ту запрещали копать. Каждая семья должна была сдать государству определенное количество молока, яиц, картошки, мяса, фруктов. Никто не интересовался, есть это у вас или нет. Это были суровые меры, но они были необходимы, чтобы выжил город, а сельчане сами выживут. Так, в 1948-м г. были отменены продовольственные карточки – это через 3 года после окончания войны. Колхоз наш «Заветы Ильича» был бедным. На один трудодень выдавали по 100 граммов зерна, т.е на 300 трудодней – 30 кг зерна. Вот так и жили.

Кто-то, не помню, как бы случайно при колке дров отрубил себе палец (чтобы не забрали в армию). Его судили.

Мою маму, она была уже при смерти, председатель за воротник поднимал с печи и посылал на работу

За невыполненную норму по трудодням было собрание колхозников в 1948-м г. Голосовали за выселение в трудовые лагеря на Сахалин. Голосовали, опустив головы, т.к. им стыдно было смотреть в глаза своим односельчанам. Среди осужденных была и женщина, вернувшаяся с нами из Германии. Она была больна и не смогла выработать положенное количество трудодней. Были выселены (точнее, посажены) несколько колхозников.

Все голосовали «за», против нельзя было голосовать. Муж той женщины, когда вернулся в деревню после заработков (мужчины бригадами уезжали на неделю-месяц в другие местности, где можно было подзаработать, пиля бревна на доски), пришел к председателю и спросил, где жена. Тот испугался и почти сошел с ума. Мужа судили, и он где-то пропал.

Страница из дневника

Мою маму, она была уже при смерти, председатель за воротник поднимал с печи и посылал на работу.

Огород сажали сами: к плугу привязывали веревки, за них брались в основном женщины и тянули вместо коней, а мы, ребятишки, сажали картошку.

Мама умерла 6 января 1953 г., ей было 59 лет.

Накануне мама попросила меня (она уже не вставала, лежала на печи) позвать келейницу (это в деревне как священник). (Видимо, это была верующая женщина, которая в безбожные времена могла мирским чином читать Псалтирь или канон на исход души. Дочь В.Г. подтвердила, что его мать была очень верующей, она могла и предчувствовать свою кончину в Рождественский Сочельник – К.Г.) Я позвал, а сам попросился переночевать к другу, т.к. мы утром собирались поехать с санками в лес за дровами (я ездил зимой в лес за дровами с 10 лет). Когда утром пришел домой, чтобы взять санки, мама уже лежала помытая, гроба пока не было. Я отошел к окну, еще ничего не понимая и не веря. Потом меня послали в магазин купить хлеба, я стоял в очереди, маленький среди взрослых, и тут кто-то сказал, что умерла Прасковья Ивановна, и тут я разревелся. Но хлеба, даже полбуханки, мне не досталось. Все хотели есть.

7 января из Брянска приехал брат, 8 <января> маму похоронили. Брат уехал, а я (каникулы закончились) пошел в 8 класс. Классной руководительницей была у нас Ремедиос Альфредовна – испанка. Их в школе было человек 5–6. Они детьми были вывезены из Испании в 1936-м г. Получили образование, окончили Ленинградский университет и были направлены на 3 года к нам.

Она, как узнала, что я один, добилась, чтобы мне от райсобеса выделили 150 руб. и сшили костюм. В нем я проходил 8, 9 и 10 классы, и он стал совсем негодным.

В конце 9 класса Ремедиос Альфредовна из-за болезни (она была тонкая-тонкая, волосы очень черные) уехала в Калугу. Там хоть белый хлеб можно было купить. И с тех пор я ее не встречал. Слышал только, что после смерти Франко, когда в Испании стало нормально, она вернулась на Родину.

Виктор Бичиков (второй слева)

Все дети, которые учились в средней школе с. Хвастовичи, жили на квартирах (я имею в виду не местных, а из других сел). Со мною были еще двое ребят – правда, у них родители были. Однажды в 10 классе я и эти ребята решили хоть немного подзаработать: пошли в леспромхоз. Был январь 1955 года. Нам дали пилы и отвезли на машине далеко, сказали: вот здесь пилите деревья. Снега было по пояс. Сами они уехали. Мы деревьев пять спилили – сил не осталось никаких. А еды у нас было – немного хлеба и по банке фасоли. Так мы ничего и не заработали. В школе, хоть мы и отсутствовали 2 дня, даже не хватились.

Виктор Бичиков (справа) на Красной площади в Москве в годы учебы в Саратовском Танковом училище

В 10 классе мне нравилась одна девушка – Рая. Она на 2 года была меня старше. Я ей помогал по математике, а она иногда угощала меня едой. Это была первая короткая влюбленность.

По окончании 10 класса я поступил в Техническое училище г. Калуги, там дети-сироты получали небольшие деньги (стипендию) и форму. В 1956-м г. я его окончил, получив специальность токаря 5-го разряда, потому что учился на одни пятерки.

Год работал на Литейно-механическом заводе токарем. Со мною в общежитии в комнате жили Вася и Вячеслав. Получали мы мало, т.к. были холостыми, а семейным на заводе давали хорошую работу – за нее хорошо платили. Они получали до 1000 руб., а мы по 390 руб.

В 1957-м г. мне исполнилось 19 лет, и нужно было идти в армию (тогда призывали с 19). Я решил, несмотря на то, что военком говорил мне поступать в Высшее Морское училище, поступать в среднее военное училище (Танковое) г. Саратова.

Виктор Бичиков (слева)

В 1957-м г. поступил в Саратовское Танково-техническое училище. Диктант по русскому языку я написал на «неуд», но так как я имел трудовой стаж и очень хороший аттестат, мне разрешили продолжить сдачу экзаменов. За сочинения я всегда получал не ниже «четверки», а тут с диктантом не очень получилось. Но дальше я получил три пятерки: по математике устно и письменно и по физике. И диктант пересдал на 4. Начальник училища генерал Ефремов на мандатной говорит: «Товарищ Бичиков, вам придется уехать». – «Почему?» – «Да, вот, у вас двойка по русскому. Правда, вы ее пересдали на 4, но все же…». И спрашивает у куратора: «А как у него с физкультурой?»

Я был худенький – 54 кг, но крепкий. Куратор отвечает: да у него лучше всех с физкультурой – и подтягивания, и брусья, и бег. Вдобавок он, когда работал на заводе в Калуге, год от ДОСААФ учился водить танк Т-34, и его облвоенкомат рекомендует для поступления в училище. Я и так знал, что меня примут, просто, видимо, генерал Ефремов хотел убедиться в моей искренности к службе.

Дети прихожан Михаило-Архангельского храма г. Краснознаменск Московской области поздравляют Виктора Григорьевича Бичикова с Днем Победы (последний День Победы в его земной жизни)

В марте 1958 года, т.к. наше училище шефствовало над школой № 39 Саратова, мы, курсанты, пришли к ним в школу. Я был командиром отделения, по званию младшим сержантом. Когда мы только пришли, я сразу заметил симпатичную девушку-школьницу с большим белым бантом на голове. Потом начались танцы, мы были молоды: девушкам 16–17 лет, нам 17–20. Все танцевали, я стоял в сторонке, и вдруг объявили белый танец, и она пригласила меня. Разговорились, у нее оказались простые рабочие родители, отец работал слесарем при этом институте – прекрасный человек.

Я часто (один раз в неделю) уходил в самоволку к Гале, но у нас ничего, кроме поцелуев, не было до свадьбы, целых 2 года. Вот такие были чистые отношения.

В 1960-м г. я окончил училище на одни пятерки и выбрал Киевский военный округ. 28 июля окончил училище и в этот же день расписался в ЗАГСе с Галей. Так что служить мы поехали вместе.

В 1963-м г. поступил в Ленинградскую военную инженерную академию им. Можайского. Окончил ее в 1968-м. Потом Байконур – Омск – Голицыно (теперь Краснознаменск) Московской области. Попал на ВЦУП. С 1982 по 2012 – 30 лет в Первом Испытательном центре, в июне отметил юбилей части. Трудовой стаж 55 лет.

Все танцевали, я стоял в сторонке, и вдруг объявили белый танец, и она пригласила меня

Спустя 67 лет после окончания войны я с внучкой Олей с 12 по 26 апреля посетил Германию и те места, где я был в 1943–1945 гг. Это г. Кённерн и с. Требниц, ставшее пригородом Кённерна. Осуществилась давняя моя мечта. Жили в гостинице Берлина. Это совсем другой мир, другие люди. Обидно за наших людей.

В селе Милеево даже после войны было четыре колхоза, потому что село было большое: до войны 700 домов, после войны осталось половина. Лошадей были табуны, а сколько было коров! В каждой семье была корова, не считая колхозных. Было много детей. Хоть у нас и была школа-семилетка, но первых классов даже после войны было 4 – потому что жива была деревня. Село было как бы разделено на 4 деревни, посредине находилась разрушенная во время войны церковь. Там я впервые увидел кино и запомнил на всю жизнь фильм «Сказание о земле Сибирской». Мне было 10 лет. Четыре группы ребятишек сражались за овладение этой церковью. Как в городе: улица на улицу, так и мы: одна часть села на другую. И это было прекрасно и дружелюбно, хоть и с кирпичами.

Виктор Григорьевич Бичиков с женой Галиной

Сколько глупостей сделали руководители нашей страны в отношении религии! Верят люди – и пусть верят, они с верой в Бога и на врага шли и побеждали. Кому нужно было разрушать церкви?

Смотрю фильм «Жизнь и судьба», и что-то близкое откликается во мне, хотя я и был тогда маленьким, и мне сейчас довольно много лет – 74, но я пережил и начало войны, и 2 года оккупации, и 2 года узником в Германии, и малолетним свидетелем. Тяжелейшее время было после окончания войны.

Я много лет прослужил в Советской армии, где служба была превыше всего: раз ты туда пошел по призванию, по своему желанию служить Родине, значит, и должен этому соответствовать. Есть офицеры, которые приехали по распределению в какой-то город (часть) и служат там до пенсии, как на гражданке. Так не должно быть. Офицер должен служить, иначе он становится мещанином. Я сменил 6 мест службы, при переездах все терпел, но это была служба.

…Переход из одного возраста в другой, переход от одного уклада к другому – более высшему – всегда сопровождается болью и борьбою.

Иногда приходят на ум чудесные слова Н.А. Островского: «Жить надо… так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы».

***

К дневнику Виктора Григорьевича мне нечего добавить, и хочется лишь молча склонить голову перед подвигом наших предков, переживших такое. Господи, сохрани нашу Родину их святыми молитвами! И даруй им Царствие Небесное…