Заповедный родник

Иеромонах Роман (Матюшин). Фото: Дмитрий Заболоцкий / expo.pravoslavie.ru

Когда уходит из жизни земной дорогой тебе человек, так сильно отозвавшийся в твоей жизни, сердце вздрагивает, и с ним происходит нечто такое, что трудно описать словами. Как будто что-то отрывается от тебя, и ты замираешь и следишь за тем, как улетает от тебя то ли частица твоей души, то ли что-то иное, тебе неподвластное, необъяснимое. Сердце защемит, убыстрит свой бег, и ты поймешь, что ушло от тебя нечто драгоценное, что жило долгие годы в твоей душе

Весть о кончине иеромонаха Романа (Матюшина) быстро разнеслась по всей России, многие сразу же откликнулись, сказав сердечные слова о его жизни и творчестве.

Я не стал вписываться в многоголосый хор людей, которые хорошо его знали и ценили его творчество. И сейчас не стал бы писать эти строки, если бы душа успокоилась. Если бы не казалось ей, что твоё-то, тобой пережитое, тоже требует слова, не может успокоиться, пока не вырвется из души и не облечется в слова.

Сразу вспомнилось первое знакомство со стихами молодого поэта – мне попалась на глаза его первая тоненькая книжица, похожая на «самиздат»

Сразу вспомнилось и первое мое знакомство со стихами молодого поэта из Пскова – мне попалась на глаза его первая тоненькая книжица в бумажном переплете, чуть ли не на скрепках, похожая на «самиздат». Но молодых поэтов из провинции в годы нашей молодости, в 1980–90-х годах, издавали крошечными тиражами формата блокнотика для записей. Но именно в этих книжицах и были напечатаны те стихи, которые составили золотой фонд истинно русской поэзии.

Я следил за выходом в свет этих книжечек, и помню, как обрадовался, прочитав голубенькую, сколько помню, книжку молодого поэта Матюшина. Раздался голос нового поэта – исконный, задушевный, со своей, только ему присущей интонацией. Я стал ждать новых стихов этого поэта, но они все не попадались мне.

Вторая встреча произошла через несколько лет, неожиданно, и сильно повлияла на мою жизнь.

В 1992-м году на Свердловской киностудии прияли мой сценарий о заключенных, которые на территории тюремной зоны своими руками построили первую в постсоветской России церковь. Сейчас таких церквей у нас много, но тогда, повторю, эта церковка была первой. Сценарий прочел и благословил митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Иоанн (Снычев), которого я знал по Самаре, где владыка прослужил 30 лет.

Только благодаря его положительной рецензии сценарий после мытарств был принят. Но вот незадача: питерский режиссер, согласившийся снимать фильм, получил как раз в это время приглашение от ВВС и укатил в Лондон вместо того, чтобы ехать в Улан-Удэ, к зэкам, в Южлаг.

Главный редактор творческого объединения документальных фильмов Свердловской студии говорит мне: «Хочешь, чтобы фильм состоялся – берись за режиссуру сам: все наши режиссеры ехать в Сибирь, зимой, да еще к заключенным, отказываются».

Я никогда режиссурой не занимался, писал для кино только сценарии, а тут надо делать полнометражный фильм. Но раз мне доверяют – что ж, благословение владыки есть, тема меня увлекает, она нова и располагает к серьезному творчеству.

И я поехал.

Отец Андрей Мхеидзе и Алексей Солоницын на съемках фильма «Чистый понедельник». 1992 г.

И вот идут съемки. С отцом Андреем Мхеидзе, священником, который окормлял строителей церковки в зоне, я нашел общий язык, но каким будет фильм, как его складывать, как найти его интонационный строй, я совершенно не знал. Как говорится, «плыл по течению».

И вот однажды в гостях у отца Андрея, средних лет человека очень нелегкой судьбы, мы заговорили о музыке, и он меня спросил, какие песни мне более всего нравятся. Я что-то стал говорить о романсах, отец Андрей слушал меня рассеянно.

– А вот, послушайте, – и он включил катушечный магнитофон.

Если тебя неудача постигла,
Если не в силах развеять тоску,
Осенью мягкой, осенью тихой
Выйди скорей к моему роднику.

За родником – белый храм,
Кладбище старое.
Этот забытый край
Русь нам оставила.

Я так и замер.

Господи! Да это же … это же… прекрасно! Это же сама душа поёт!

Отец Андрей увидел, что со мной произошло что-то особенное.

– Что с вами? – спросил он.

Я сбивчиво стал говорить о своем впечатлении, о том, что тексты песен мне как будто знакомы… Как будто я их где-то читал… Отец Андрей назвал имя автора песен.

Вот в чем дело! Матюшин!

Значит, он выбрал священнический путь? Стал монахом? Тот самый молодой поэт, книжечка которого вышла в Пскове? Да, так и есть.

Окрыленный, я возвращался от отца Андрея в гостиницу.

Какой потрясающий талант! Какие песни! И какая проникновенная музыка, льющаяся из самого центра души! Мне стало ясно, как сложится фильм. Какая у него будет интонация. И как рассказать и об отце Андрее, и о з/к Лошкине, возглавившем строительство церкви, досрочно освобожденном, но опять попавшемся на воровстве, и о других зэках, тоже с нелегкой судьбой.

Мне стало ясно, как сложить фильм.

Впереди было много трудностей – на другом конце страны, в городе Фрунзе (сегодняшний Бишкек), умирал мой отец, мама звонила, я срочно должен был приехать, но как останавливать фильм, ведь есть план, каждый съемочный день – это затраты, да немалые…

Все это время во мне звучала музыка и неповторимый голос отца Романа

Но я успел закончить съемки, успел попрощаться с отцом, успел смонтировать и сдать фильм. И все это время во мне звучала музыка и неповторимый голос отца Романа. Стоило мне смежить глаза, как я слышал:

Если глаза затуманились влагой,
Из родника поплещи на глаза.
Можешь поплакать, спокойно поплакать,
Кто разберёт, где вода, где слеза?

Вот и сдан фильм «Чистый понедельник», его хорошо приняли, и я смог решить все семейные дела. Отец умирал трудно, маме было нелегко, ведь в Киргизии началась смута, как и во всей стране, бывшая союзная республика отделилась от России, мама боялась остаться одна. Но я все же нашел время, увез ее к себе, в Самару, а сам заболел.

Но спасал меня иеромонах Роман, его песни давали мне силы, я выздоровел, про себя напевая, слыша голос, ставший мне близким, родным:

Можешь поплакать, спокойно поплакать,
Кто разберет, где вода, где слеза…

Проходило время, песни иеромонаха Романа узнала и стала петь вся Россия. Да и за рубежом в православных общинах узнали русского сладкопевца Романа. И полюбили его не меньше нашего.

Проходило время, песни иеромонаха Романа узнала и стала петь вся Россия

Об этом написаны и ученые статьи, есть и проникновенное слово, сказанное Валентином Распутиным. Книги иеромонаха Романа стали выходить уже в твердых переплетах, прекрасно оформленные. Этому оказал содействие владыка Тихон (Шевкунов), с молодых лет узнавший о талантливом поэте, который пошел по пути служения Господу, став монахом, а затем и иеромонахом.

Я продолжал внимательно следить за его творчеством, как и многие другие, любящие поэзию. Очень хотелось встретиться с ним, рассказать, как он вошел в мою жизнь, как повлиял и на мое творчество. Ибо это влияние было органично, естественно, потому что интонация, светлая грусть, преодоление боли творчеством – совпали.

По книгам иеромонаха Романа я узнавал и о ските Ветрово, где он вел свое служение Господу, и о его внутренней, духовной жизни, которая так отчетливо выразилась в его творчестве. Был у него и период немоты физической, и преодоление немоты, и новый творческий взлет.

Личной встречи не произошло. Но ведь есть и связь духовная, вот почему пишутся эти строки.

Личной встречи не произошло. Но ведь есть и связь духовная, вот почему пишутся эти строки

Давно хотелось сказать, что поэзия, и самая высокая, начинается с Ветхого Завета. Что Псалтирь и есть та Поэзия, к которой мы, пишущие на духовные темы, должны стремиться, Посмотрите, ведь мы пишем: «Лк, 5, 25», например. То есть Евангелие от Луки, глава 5, стих 25. Владыка Тихон (Шевкунов) как-то заметил, что в Символе веры, если точно перевести «Творца Неба и земли», то надо читать – «Поэта Неба и земли». Но слово «поэт» в русском языке принято наполнять все-таки иным значением. «Творец» – более объемное и возвышенное понятие, чем «Поэт».

Это я к тому, что поэзия такого творца, как иеромонах Роман, имеет значение более расширительное, более духовное, чем стихи тех поэтов, которые не встали на путь прямого служения Господу. В этом смысле творчество иеромонаха Романа уникально.

Нашлись критики из среды церковной, которые его упрекали, что он должен более заниматься прямым служением церковным, чем стихами. Это, мол, не дело монаха. А как же тогда быть с Иоанном Дамаскиным? С другими поэтами, гимнографами, чьи творения каждый день звучат в храмах?

Думается, что все дело в таланте тех, кто берется за перо и пишет во славу Господа. Есть графомания с набором церковных слов – а есть Поэзия, как у иеромонаха Романа или у святителя Николая Сербского (Велимировича).

Иеромонах Роман создал свод стихов, неповторимый, уникальный, который, на мой взгляд, вошел в золотой фонд русской поэзии.

Вспомню, например, его стихотворение, ставшее песней, к тысячелетию Крещения Руси:

…Белые церкви исполнены кротости,
Ими доднесь освящается свет.
Радость моя, что кручинишься попусту,
Белым церквам нынче тысяча лет.

Выжили вы, бессловесные Зрители,
Бури прошли, расточились врази.
Сколько всего за века перевидели
Белые церкви, осколки Руси?

Белые церкви плывут в бесконечности,
О, кладенцы неземной Чистоты!
Непокорённые граждане Вечности,
Белые церкви, святые кресты.

Вас не касаются запахи тленные,
Этот октябрьский отчаянный пир.
Белые церкви – твердыни Вселенныя,
Не устоите – развалится мир.

Звон колокольный летит сквозь столетия,
Встретим же в храме молитвенный час:
Радость моя, мы с тобой не заметили;
Осень уже за порогом у нас.

И как плывут в Вечности наши церкви, также будут плыть и вливаться в наши сердца стихи и песни русского сладкопевца иеромонаха Романа.

Надо только уметь услышать этот негромкий, задушевный голос, и он выведет вас к своему роднику с чистой хрустальной водой.