«Не умирают любящие Бога!»

27 июня поминали иеромонаха Романа (Матюшина) в сороковой день по его кончине.

Храм Покрова Пресвятой Богородицы в селе Боровик

Отец Роман часто говорил о том, что слово просто так не пропадает. Подтверждение тому — его собственные стихотворения: многие из них запечатлели в себе обстоятельства его последних дней и часов на земле. Может быть, потому что он с ранних лет настолько часто писал о смерти, что в этих стихах просто не могло не отразиться то, как всё потом произошло в действительности. Назову только несколько стихотворений, которые вспомнились в дни прощания с отцом Романом.

Ночью накануне отпевания отца Романа гроб находился в храме Покрова Пресвятой Богородицы в селе Боровик, возле него до утра читали Евангелие. Где-то в середине ночи я вышла из храма, решив ненадолго прилечь в доме для паломников. Возле храма в полный голос пел соловей, а со стороны алтаря уже занималась заря — в конце мая на Псковщине белые ночи. И вдруг вспомнила песнопение отца Романа:

Белая ночь приготовила ложе на Псковщине,
Белая ночь соловьям не даёт отдохнуть.
Белая ночь поглядела на луг недокошенный,
Чтоб и самой, разметавшись на травах, уснуть.

Белая ночь воскурила туманами лёгкими,
Клочья тумана, паря, с облаками слились.
Белая ночь отпустила в пределы далёкие
Думушки горькие — стой, созерцай и молись.

Из-за тумана деревья как будто подвешены,
Белая церковь особым напевом звучит.
Всё под луною великим затишьем утешено,
Всё под луною Творца прославляет в ночи.

Состояние было примерно как в пасхальную ночь — усталость и в то же время внутреннее напряжение, желание, чтобы продолжалась молитва, ощущение какого-то незримого торжества. Даже приглушённый розовый цвет неба напомнил пасхальный свет — когда не только все облачения в храме красные, но кажется, что всё изнутри наполнено светом. Уйти от этого было просто невозможно. Поэтому вернулась в храм и только под утро ненадолго заснула там на скамейке. Проснулась оттого, что стукнула дверь — в храм входили печерские монахи, скоро должна была начаться заупокойная литургия. Конечно, это была ночь скорби, но в то же время, вспоминая эти часы, понимаю, что хотела бы пережить их ещё раз.

Другое песнопение отца Романа вспомнилось, когда после отпевания гроб перенесли в лодку, чтобы везти по реке в скит Ветрово:

Мой старый друг. Когда на склоне дня
Устану петь, сомкну глаза свои,
Запеленай в безмолвие меня,
Водою умиленья напои.

И положи, прошу, в сосновый чёлн,
И отпусти на тихое теченье.
Я поплыву, не мысля ни о чём,
Вручив себя Христову всепрощенью.

О лилии! Не следуйте за мной.
Давным-давно я вами отнедужил,
Небесною, святой голубизной
Уврачевав мятущуюся душу.

Я не вернусь, я больше не вернусь.
Прощай, земля, и этот край болотный.
Как тесно жить в твоих просторах, Русь,
Одна утеха — умирать вольготно.

Безветрие. Неведомый покой.
Зеркальна гладь. Любвеобильны дали.
Пустынной безымянною рекой
Плыву по небу, в Небеса впадая.

Кто бы мог подумать, что этот поэтический образ, как будто даже избыточно прекрасный, может настолько буквально воплотиться в жизнь — ведь в жизни вообще не бывает ничего подобного. Бесполезно пытаться понять, предчувствовал ли отец Роман, как всё будет, или действительно слово может обладать такой поразительной творческой силой.

А одно не очень известное стихотворение удалось полностью вспомнить только к концу сорокадневного поминовения отца Романа. Оно вспомнилось и как ответ тем, кто после погребения задавал вопросы: а почему его не похоронили в Псково-Печерском монастыре или в Троице-Сергиевой лавре? Почему похоронили где-то в глуши, куда так трудно добираться? Отец Роман неоднократно говорил близким людям, что хотел бы, чтобы его похоронили в Ветрово, запечатлел это желание и в стихах:

Душа полна благодаренья.
К концу подходит быстрый сон.
Не знали пышного рожденья,
Не жаждем пышных похорон.

Зачем из сена изголовье
Тому, кто на полене спал?
Зачем у гроба многословье
Тому, кто тишине внимал?

Желанны сердцу псалмопенья,
Не лести приторная муть.
Тому, кто избегал общенья,
Слова у гроба ни к чему.

Болит заранее утроба:
Ужели у́зрит этот скит
И велеречие у гроба,
И мрачно-пышные венки?

Не стоит жалости, поверьте,
Переходящий к яви сон.
А тот, кто умер прежде смерти,
До Воскресенья воскрешён.

Последние строчки этого стихотворения дают право сказать уже не о поэзии, а о Евангельских словах, которые поразили меня в день погребения отца Романа, может быть, больше всего. Они читались на службе в храме, и я сначала подумала, что этот отрывок всегда звучит во время заупокойной литургии. А потом поняла, что по смыслу они относятся к попразднству Вознесения, и что именно это Евангелие и должно было звучать в тот день. Это слова прощания Спасителя с учениками, но прозвучали они так, как будто и отец Роман прощался ими со всеми нами:

«Мир оставляю вам, мир Мой даю вам: не якоже мiр дает, Аз даю вам. Да не смущается сердце ваше, ни устрашает. Слышасте, яко Аз рех вам: иду и прииду к вам. Аще бысте любили Мя, возрадовалися бысте (убо), яко рех: иду ко Отцу: яко Отец Мой болий Мене есть…» (Ин. 14: 27-31).

Говорю о прощании отца Романа с нами, но понимаю, что это слово очень условно. Наверное, слово расставание подходит больше, но и оно не точно. Знаю, что отец Роман останется в нашей жизни, и не только стихами. «Не умирают любящие Бога!» — это его собственные слова, звучащие как отголосок Евангелия.

Дай Бог, чтобы это кого-то утешило!

​