«Давай просто поживем…»,
или Как мы незаметно обогнали древних язычников

Художник: Анри-Жан-Гийом Мартин

Брак у всех [да будет] честен и ложе непорочно (Евр. 13:4).

Позвонила мне на днях одна моя давняя приятельница. Не то чтобы исповедь, а так – разговор двух знакомых, которые встретились в тихой кухонной беседе, только на этот раз сквозь эфир мобильной связи. Голос у неё был задумчивый, даже слегка растерянный. И тема всплыла самая что ни на есть житейская – о браке, о семье, о том, как нынче молодые (да и не только молодые) строят свои отношения. «Знаете, – сказала она, помешивая ложечкой чай, что было слышно по звону о чашку, – моя знакомая объявила, что её дочь с молодым человеком решили “просто пожить вместе”. Без штампа, без венчания, просто – под одной крышей, проверить чувства. Все вокруг говорят: это разумно, это современно. Но у меня внутри что-то сжимается. Вроде и не грех уже давно, говорят. А всё равно – тревожно… Неужели мы, христиане, правда так считаем?»

Если мы хотим оставаться христианами не по имени, а по сути, нам необходимо сохранить традиционное отношение к браку

И мы разговорились. И чем дольше длился этот душевный, почти вечерний диалог, тем отчётливее проступала одна простая и одновременно горькая мысль, с которой мы сошлись, как сходятся два ручейка в одну реку: если мы хотим оставаться христианами не по имени, а по сути, нам необходимо сохранить традиционное отношение к браку. Не как к музейному экспонату, а как к живому трепетному таинству. И вот почему.

Помню, я слушал знакомую и вспоминал одну улыбчивую пару, которая как-то пришла ко мне на беседу. «Батюшка, – говорит молодой человек с искренним энтузиазмом, – мы решили пожениться. Но сначала, знаете, хотим пожить вместе годик-другой. Присмотреться. Так сказать, “тест-драйв”. А там видно будет». Я тогда, грешным делом, не сдержал лёгкой улыбки и ответил: «Знаете, у меня, когда я был диакон, был старенький “Фольксваген”. Когда я его покупал, я тоже долго присматривался: как печка греет, не стучит ли движок, сколько масла кушает. Но простите великодушно, бессмертная душа ваша и душа вашей избранницы – это не карбюратор. Да и сердце – не коробка передач. Как же вы собираетесь “тестировать” то, что по замыслу Божию должно быть единственным, неповторимым и жертвенным?»

Мой юный собеседник тогда замялся, а его спутница залилась краской. Но ведь по сути-то он высказал то, что сегодня звучит повсюду: традиционная форма взаимоотношений будущих мужа и жены – сначала знакомство под благословением родителей, целомудренное общение, потом помолвка, затем венчание и жизнь под одной крышей – всё это всё чаще объявляется чем-то устаревшим, почти неприличным, «совковым штампом». Сожительство же до брака, то самое пробное «гражданское партнёрство», именуется чуть ли не нормой здравомыслия.

Когда мы называем грех «проверкой отношений», мы просто пытаемся нарядить свою внутреннюю немощь в одёжки философской мудрости

И вот здесь, дорогие мои, хочется не богословскую лекцию прочитать, а заглянуть в самую суть этой подмены. Давайте будем честны: когда мы называем грех «психологической совместимостью» и «проверкой отношений», мы просто пытаемся нарядить свою внутреннюю немощь в одёжки философской мудрости. Мы убаюкиваем совесть, которая тихо, но настойчиво шепчет, что дом, построенный на песке пробных удовольствий, не устоит под ветрами настоящих скорбей.

И тут, в разговоре со знакомой, мы сделали тот самый шаг, который я прошу сейчас сделать и вас: давайте посмотрим, куда ведёт эта извилистая тропа. Если мы раз и навсегда согласимся с тем, что брак – это не более чем договор о совместном быте, о взаимном удобстве, о «психологической совместимости», то скажите мне, положа руку на сердце: где тут предел? Если суть брака сводится лишь к земному комфорту двух людей, которые друг другу нравятся, то какая разница, какого они пола? Если таинство ушло, если Божие благословение – лишь красивый старинный обряд для слабонервных, то тогда брак превращается в конструктор: сегодня я собираю модель семьи с женщиной, а завтра, под влиянием европейских веяний, общество говорит, что такую же «ячейку общества» можно собрать и с мужчиной. Пол перестаёт иметь значение, традиция – тем более. Остаётся лишь холодная логика комфорта.

Я произнёс это знакомой не сразу, а будто пробуя слова на вкус. Она замолчала в трубку, а потом выдохнула: «Вот оно что… Так ведь это и есть те самые “европейские ценности”, которые нам так навязывают. Сначала сказали: “поживите для себя”, а потом пришли к тому, что и брак-то не важен – была бы любовь, хоть какая». Да, именно так. Когда общество утрачивает сакральность брака, оно неизбежно катится вниз по наклонной плоскости. И то, что сегодня подаётся под видом «гражданского брака» (хотя на самом деле это просто сожительство, ибо гражданский брак – это всё-таки запись в ЗАГСе, но об этом позже), и то, что завтра станет «однополым союзом», – это не два разных явления, а звенья одной цепи. Просто сначала человек говорит: «Я хочу жить с кем хочу без всяких обязательств», а потом: «Я хочу жить с кем хочу и чтобы это называлось браком, и не указывайте мне на природу». Логика железная: если Бога нет в наших отношениях, то всё дозволено.

Признаюсь, в этом месте нашей беседы мы оба ощутили ту особую горечь, которая бывает, когда читаешь древние летописи и вдруг с ужасом узнаёшь в них самих себя – только не с лучшей стороны. И я вспомнил, как в ранние века христианства, когда Церковь ещё была малой горсткой людей посреди бушующего языческого моря, именно отношение к браку и семье стало тем самым светом, который поражал язычников до глубины души.

Перенесёмся мысленно в античный Рим или распущенную Коринфскую Элладу. Языческий мир, при всём своём внешнем блеске, дышал культом тела и наслаждений. Супружеская верность считалась чудачеством, а девство до брака – просто глупостью. Мужчины имели законные связи на стороне, гетеры были уважаемыми дамами, а культы Вакха и Афродиты освящали самый откровенный разврат. И в этот мир входят они – христиане. Простые, часто неграмотные люди, не сенаторы и не философы. Но у них было то, от чего язычники, привыкшие к моральной всеядности, буквально падали в обморок: их жёны не изменяли мужьям, мужья не бросали жён, а юноши и девушки хранили целомудрие до брака как величайшую драгоценность. Это был настоящий скандал, тихая, но потрясающая революция духа. «Посмотрите, – шептались язычники, – как эти странные люди любят друг друга! У них даже браки чисты, и дети рождаются не от случайной похоти, а от благословенной любви». Именно этим, а не политическими памфлетами, христиане завоёвывали сердца. Их традиционность на фоне языческой распущенности была не ханжеством, а сиянием иного, небесного порядка.

Сегодня мы, называющие себя христианами, носим крест на груди, но ведём себя подчас хуже древних язычников

И вот теперь, сидя на нашей кухонной философии, мы со знакомой посмотрели в глаза горькой правде. Сегодня мы, называющие себя христианами, носим крест на груди, но ведём себя подчас хуже тех древних язычников. Чем же хуже? Тем, что язычники грешили по неведению. Они не знали Евангелия, не слышали слов Спасителя: «Что Бог сочетал, того человек да не разлучает». Они шли на поводу у страстей, потому что истина была сокрыта от них туманом идолопоклонства. А мы-то знаем. Мы читали и «Брак честен и ложе непорочно», и грозные предостережения апостола Павла. Мы слышали, что блудники Царства Божия не наследуют. И при этом, оправдывая своё сожительство «психологической проверкой», мы не просто падаем – мы пытаемся выдать своё падение за взлёт. Мы гордо поднимаем голову и говорим: «Это не блуд, это осознанный выбор зрелых людей». Вот в чём трагедия. Древний язычник, идя в термы Каракаллы предаваться разврату, хотя бы не говорил, что он идёт молиться. А мы свою немощь рядим в ризы житейской мудрости и даже пытаемся получить на это благословение.

Мы хуже язычников. Те просто не знали, а мы знаем и всё равно ищем себе оправдание. Мы все, как священник и как паства, стоим перед этим выбором. И тут рождается тот самый тонкий юмор, который, говорят, свойственен подлинной духовной жизни – юмор сквозь слёзы. Мы обогнали древних язычников, да так лихо, что те, наверное, изумлённо смотрят на нас из своих теней и качают головами: «Вы, христиане, получили такую благодать, а что вы с ней делаете? Вы оправдываете то, за что мы, не зная Бога, хоть изредка чувствовали стыд».

В этом месте я вспомнил ещё одну историю. Один мой знакомый, человек далеко не церковный, но любящий блеснуть эрудицией, как-то сказал мне в споре: «Отец, ну что вы всё цепляетесь за эти средневековые нормы? Вон в древних Афинах Сократ с учениками – они же тоже, знаете, исповедовали свободу отношений, и никто их не осуждал». Я улыбнулся и ответил: «Друг мой, Сократ за свою философию выпил цикуту, а нас за наши “свободные отношения” пока ещё никто не отравил. Но если мы будем ссылаться на язычников, то уж давайте до конца: они, по крайней мере, не клялись в верности Христу. А мы, знаешь ли, крещёные. С нас и спрос другой». Он тогда рассмеялся, но, кажется, задумался.

В «пробном» союзе человек изначально входит в отношения с запасным выходом в руке

Действительно, давайте будем откровенны до конца. Церковь называет блудом любую плотскую связь вне благословенного Богом брака. Звучит резко? Но попробуйте заменить это слово на «беду». Ведь «блуд» – это от слова «блуждать». Человек блуждает в потёмках, ища подлинной близости, а находит лишь её имитацию. Он хочет тепла, а получает лишь искру, которая гаснет при первых сквозняках быта. Ведь неслучайно психологи (те самые, которыми так любят прикрываться сторонники «пробного брака») фиксируют: пары, жившие вместе до свадьбы, разводятся чаще, чем те, кто вступал в брак, сохраняя целомудренное узнавание друг друга. Почему? Да потому что в «пробном» союзе человек изначально входит в отношения с запасным выходом в руке. Он не доверяет до конца, он не жертвует собой, он как опытный покупатель всё время прикидывает: «А ту ли модель я взял? Может, в следующем квартале выйдет обновлённая версия?» Любовь же настоящая – это прыжок в воду, а не прогулка по мелководью с лотом в руках.

И когда мы со знакомой дошли до этого рубежа наших размышлений, я понял, что разговор наш давно перестал быть просто «беседой о браке». Он превратился в тихое, сердечное исповедание веры. Мы оба, глядя в сторону своего христианского прошлого и нашего общего настоящего, пришли к согласию. Не к той унылой, ворчливой позиции, что «ах, молодёжь погибла», а к светлой и мужественной: мы должны сохранить и передать дальше традиционное отношение к браку. Не как к цепи и обузе, а как к величайшей драгоценности. Ведь именно в таинстве Венчания двое становятся одной плотью не по инерции инстинкта, а по дару Святого Духа. В браке, как и в монашестве, нет черновиков. Нельзя войти в воду наполовину – нужно или оставаться на берегу, или плыть, доверившись Тому, Кто ходил по водам.

Первых христиан тоже считали отсталыми ханжами. Римский мир крутил пальцем у виска: мол, что это за люди, которые не ходят на гладиаторские бои, не бросают младенцев на улицах, хранят верность своим скучным жёнам и не вкушают идоложертвенного? А кончилось всё тем, что империя рухнула, а Церковь стоит и поныне. Так что, может быть, наша «несовременность» – это самая что ни на есть подлинная современность вечности?

Брак – это не «тест-драйв» и не философский эксперимент. Это крохотная, но ежедневная Голгофа двоих людей

И вот здесь, дорогие мои, я хочу сказать то, ради чего, наверное, и сел записывать этот разговор, пока воспоминания свежи. Брак – это не «тест-драйв», не философский эксперимент и не повод устроить красивую фотосессию в храме. Брак – это школа любви, а Любовь, как мы знаем из Писания, долготерпит и милосердствует, она не ищет своего. Иными словами, это крохотная, но ежедневная Голгофа двоих людей, которые соглашаются умирать друг за друга, чтобы однажды вместе воскреснуть для радости нетленной. Никакая «проверка» не подготовит к этому чуду, потому что чудо нельзя проверить – в него можно только войти с закрытыми глазами, держась за руку Божию.

И когда мы теряем это понимание, когда мы, подобно неразумным детям, вырываем из брака его сердце – Бога, – мы получаем лишь пустую скорлупу. И тогда уже неважно, как эта скорлупа называется: гражданское сожительство, гостевой брак, однополый союз. Всё это – разные маски одного и того же сиротства, в котором люди пытаются согреться собственным дыханием, но ветер мира сего задувает все свечи.

Мы закончили разговор, и я ещё долго сидел у окна, глядя, как за стеклом сгущаются сумерки, и думал о том, сколько же таких людей – встревоженных, но верных своему внутреннему камертону – живёт рядом с нами. И сколько ещё колеблющихся, которые ждут от нас не гневных окриков, а простого, ясного слова правды. Слова о том, что целомудрие – это не признак ханжества, а прекрасный сад, в котором может вырасти настоящая любовь. Что традиция – это не пыльный сундук с бабушкиными платьями, а испытанный веками фарватер, по которому корабль семьи безопасно входит в гавань спасения. И что всякая попытка «облегчить» себе жизнь, отказавшись от ответственности и благословения, неизбежно заводит нас в ту мрачную гавань, где уже нет ни Бога, ни человека – только холодный прагматизм, который сегодня разрешает «пожить для себя», а завтра объявит нормой всё, что угодно, лишь бы лишить нас последней святыни.

Когда язычник спрашивал христианина, почему тот не разделяет его вольных нравов, ответ был прост: «Потому что я принадлежу Христу». И этот ответ переворачивал мир

Давайте будем помнить: когда язычник древних Афин спрашивал христианина, почему тот не разделяет его вольных нравов, ответ был прост: «Потому что я принадлежу Христу». И этот ответ переворачивал мир. Сегодня, когда нам говорят: «Почему вы цепляетесь за эти старомодные браки?», давайте отвечать не словами ненависти, а тихим светом своей семейной жизни. Жизни, где муж любит жену, как Христос Церковь, где жена боится (в библейском смысле – трепетно уважает) мужа, где дети растут в вере, а дом является малой Церковью. И тогда никакой «европейский» ветер не угасит того светильника, который зажжён Самим Богом. И мы не обгоним древних язычников в сомнительном соревновании на нравственное падение, а тихо, но твёрдо пойдём вслед за Христом, у Которого «нет ни эллина, ни иудея», а есть только любовь, распятая и воскресшая – та самая, ради которой стоит жить, верить и строить семью.