Новый костюм для сына

Передача посмертных останков сербов из общины Ораховац

Когда после войны я вступил в должность сотрудника общины Ораховац в тогдашнем Координационном центре Косово и Метохии государства Сербии и Черногории, я не имел даже отдаленного понятия, что меня ожидает, в чем конкретно состоит работа, и какой тяжелейший груз ответственности я взвалил на свои плечи.

Как всякий молодой и самоуверенный человек, я считал, что справлюсь со всем, но те искушения, которые обрушились на меня, заставляли постоянно спрашивать себя: дорос ли ты до выполнения тех задач, сможешь ли их решить так, чтобы не опозорить ни себя, ни свой народ?

Среди самых тяжелых поручений была организация передачи родственникам тел похищенных сербов из нашей общины

Среди самых тяжелых поручений была организация передачи родственникам тел похищенных сербов из нашей общины, которые были найдены и извлечены из мест массовых захоронений в Косово и Метохии.

Вместе с Содружеством семей похищенных и пропавших без вести, Комиссией по делам пропавших без вести Правительства Сербии, обществом Красного креста, Отделом миссии ООН по розыску пропавших и их идентификации и другими организациями я должен был передавать останки убитых семьям, а затем организовывать похороны православных сербов на тех кладбищах, которые будут указаны родными.

Я видел человеческие кости, черепа, полуистлевшую одежду и обувь, пахнущие землей. Слышал сухие протоколы судебных медицинских экспертов, плач и вой матерей, сестер и бабушек, когда они били себя в грудь, подходя к гробам, где лежали останки их любимых. Слышал много рассказов и историй исповедального характера от семей, приезжавших забрать тела родственников. Многие из этих историй я, к сожалению, уже забыл, но одну помню постоянно и твердо.

Это было на базе КФОР на административном переходе Мердаре. Там проходила передача посмертных останков десяти идентифицированных сербов из общины Ораховац. Рядом были и тела других убитых православных из общин Клина, Урошевац и Приштины – они лежали в огромном белом брезентовом шатре.

Международная группа судмедэкспертов, в которой были и двое наших, ввела меня в этот шатер первым – как представителя сербов, – чтобы соблюсти необходимые формальности об акте эксгумации. Это стало уже привычной практикой, потому что так было легче: лучше я один выслушаю, как, при каких условиях наступила смерть опознанных людей, чем они каждому из родственников по отдельности будут рассказывать об этом ужасе. Страшные подробности могли лишить, и часто лишали, дара речи и адекватной реакции семьи погибших: войдя в этот шатер смерти, матери, сестры и другие женщины не могли уже терпеть боль, и начинались рыдания, крики, сетования. Никто не посмел бы их осудить, но тогда невозможно было бы соблюсти все необходимые формальные процедуры. Когда кричали женщины, это означало, что наступил конец их слабой надежде, что похищенный отец, муж, брат, сын все-таки жив и, может быть, находится в какой-нибудь албанской тюрьме или лагере, ожидая обмена или выкупа. Судмедэксперты вынуждены были развеивать такие надежды.

Пока я слушал сухие слова судмедэкспертов, старался держаться с достоинством, и, несмотря на жуткие подробности казней, сохранял хладнокровие, чтобы не показывать иностранцам-чужакам свою слабость. Пытался быть перед ними хоть и незначительным, но представителем великого народа, который на протяжении веков впитал в себя способность страдать, который не боится страданий и найдет в себе силы перенести и новые мучения.

Начальник судмедэкспертов водил меня вдоль рядов мешков, останавливаясь перед каждым, и описывал, чьи останки находятся в них. В руках – папка с точными данными, где был найден такой-то и такой-то из разыскиваемых, обстоятельства смерти указанного лица и т.д. Сказал еще, что у большинства «смерть наступила мгновенно в результате поражения из огнестрельного оружия в область груди. Но на некоторых черепах заметны следы ударов тупым предметом, поэтому есть подозрение, что до убийства людей пытали». Познакомил меня с результатами анализов ДНК, согласно которым, с вероятностью в 96,6% здесь действительно находятся тела тех, чьи родственники ждут снаружи. И попросил меня в связи с этим повлиять на членов семей убитых, чтобы не сомневались в результатах проведенных тестов ДНК, в случае отсутствия некоторых частей скелетов. Так было с теми жертвами, чьи тела были брошены в одну общую могилу, присыпаны тонким слоем земли, а бездомные собаки потом разрыли могилу и части тел растащили по окрестностям. Потом встал перед одним пластиковым мешком и промолвил: «Например, останки этого молодого человека, по нашим данным, самого юного из погибших. Мы смогли найти и идентифицировать только одну берцовую кость этого юноши».

Передача посмертных останков сербов из общины Ораховац

«Мы смогли найти и идентифицировать только одну берцовую кость этого юноши»

В этот момент в шатер въехал грузовик с гробами, и меня попросили выйти, пока работники погребального предприятия переложат остатки тел в гробы и прикрепят к ним кресты с надписью имен жертв. Приказали встать у входа и ждать приглашения полицейского UNMIC, чтобы войти уже с родственниками погибших сербов.

Вышел, вижу – кругом собралась родня убитых. Все в черном, сгрудились группками в тени. Кто-то из стариков ходит под зонтиками, спасаясь от жары. Кто-то достает из сумок новую одежду, обувь, чтобы облачить покойников или просто положить в гроб. Шуршат пакеты. Многие плачут. Солнце жестоко, поэтому и сам пошел искать тень, но так, чтобы держать в поле зрения вход в шатер и увидеть знак полицейского.   

Рядом, в тени у моих ног, ссутулились две женщины в черных платках. Одна открыла сумку, достает оттуда новую, с иголочки, одежду, костюм. Аккуратно кладёт перед собой. Заметила, видно, что шуршание пакета привлекло мое внимание, и ей показалось, будто она мешает мне своим присутствием. Видно было, что скромная, робкая, привыкла уступать другим. Обратилась ко мне со слезами в голосе, будто оправдываясь: «Вот, принесла костюм для сына, он – там, внутри», – и показывает на этот ужасный шатер. «Ну-ну, успокойся», – отвечаю. Заметил, что вторая женщина похожа на нее, вероятно, сестра. Приехала поддержать в это тяжелое время и помочь, если сестре станет плохо, что случилось очень часто в таких обстоятельствах.

Начала гладить костюм и плакать. Ее сестра тоже плакала, но было видно, что жалеет она не только покойного, но и ее. Слушал погребальный плач по сыну, краем глаза смотрел в сторону входа.

Ожидание родственников

Женщина нагнулась над этим костюмом и начала разговаривать так, будто обращается к сыну. Поняла, что я все вижу, и время от времени поднимала взгляд ко мне, ища в моих глазах сыновнее понимание и сострадание бедной матери. Рыдая, обращалась то ко мне, то к покойному сыну, стирая в своем представлении границы между этим и тем светом, желая хоть на минуту оживить сына и попросить прощения за то, что сказать и сделать не успела.

«Такой добрый был! Никогда боль не пройдет! О-о, зачем злодеи его схватили, а не меня! А недавно мать сон видела: Боже, какой он в этом сне красивый был! А на следующий день мне и сказали, что нашли сына, что убит он. Знала мама, сынок, сердцем чуяла. Ты хотел мне что-то сказать, так скажи, сынок, было ли больно умирать? О-ой, дай хоть разок тебя еще обнять».

Взглянув на меня, простонала: «У нас в деревне ведь как: когда мальчик сам ходить начнет да по огороду бегать, ты ж не смеешь его приласкать больше. Свекор покойный, Бог прости его душу, строгий был. Как увидит, что держу его на коленях и играю, всё кричал на меня: ‟Оставь ребенка, нечего баловать парня! Будущий воин, муж, хозяин – а ты барышню кисейную из мужика делаешь!”»

И снова обращается к сыну: «Помню, сынок, однажды играл ты со щенком во дворе, упал и заплакал. Вытерла руки о фартук, вышла на крыльцо, а ты ко мне ручки тянешь: мама, возьми меня! А свекор кричит: ‟Нечего на руки брать – пусть сам встает! Поплачет и перестанет. А ты иди в дом! Работы мало по дому?” Пошла в дом, на кухню, занавеску откинула, смотрю, как ты. А ты встал и снова со щенком играешь. Снова упал, но уже не плачешь. Что поделаешь: слово старших для нас закон, попробуй ослушайся. Но ночью-то, сынок, когда все заснут, когда никто не видит, мама подходила к твоей кроватке и гладила тебя по головушке, щечки твои целовала. Всегда тебя мама любила.

А однажды... – замолчала, задохнулась слезами, зарыдала снова, – так я тебя сильно ударила, век себе не прощу. Мы в поле работать собирались: в телегу погрузили все, что надо, еды приготовила, отец трактор уж завел, а его все нет и нет из школы. Муж злой, ходит туда-сюда, время уходит. Все спрашивает: ‟Пришел наконец?” Я – к соседям: где наш, не знаете? Их-то сын давно уж дома. Говорит, видел, как ты с другими ребятами по селу гуляешь. Вернулась, а муж смотрит на солнце, говорит мне: ‟Из-за вас целый день пропал!” И давай меня ругать, что, мол, разбаловала я тебя, плохо воспитала. Тут калитка скрипнула, и ты идешь. А я побежала к тебе, схватила какую-то палку и по спине ударила. Ты охнул, согнулся, схватился за спину. А потом посмотрел на меня – нет, не злобно, а удивлённо и с печалью. Свекровь моя сидела на крыльце, все видела. Как она за внука любимого вступилась, как меня отругала! Прости, сынок, не хотела тебя обидеть, пусть та рука, в которой палку держала, напрочь у меня отсохнет. Прости, если можешь».

Гладила новый костюм – как будто гладила сына, а слёзы капали на ткань.

Гладила новый костюм – как будто гладила сына, а слёзы капали на ткань

Взглянула на меня: «Женат?» – «Да». – «А мой сынок никогда с девушкой и не был. Никогда. Скромный был, стеснительный. Дядька его, мой брат, подшучивал над ним – как, мол, дела с девушками. А он покраснеет, как пион, в землю смотрит. Я говорю – чего стесняешься, в твоем возрасте уже с девчонками знакомятся, невесту ищут. Отвечает: кто за меня пойдет, мама, мы же бедные. Девушки только богатых любят. Узнала, что полюбил одну из села, крепко полюбил. А та вышла за его друга. Как он страдал! Молчал днями, слова не вымолвит. В саду все сидел, молчал и думал. Однажды отнесла ему в поле обед и вижу – сидит под орехом, задумчиво смотрит куда-то вдаль. Не заметил, как я подошла. Ставлю корзину на землю, спрашиваю: ‟Что с тобой?” – ‟Ничего, – отвечает, – я не голоден”. – ‟Как не голоден: целый день под солнцем работаешь, и не голоден!” – притворяюсь, что не понимаю, почему он такой печальный и задумчивый, а сама-то прекрасно знаю все. Вздохнул, поднялся, ушел на другой край поля и сидел там до конца обеда. Вечером придет домой, закроет дверь в комнату и молчит. Какие глаза у него были грустные тогда! Так и страдал, думаю, с тех пор. Знала мама, почему ты страдаешь, сынок, знала мама, что тебя мучит!»

Подготовка к похоронам

Чем больше я слушал эту женщину, тем больше смотрел на новый костюм и все меньше – на вход в шатер. Забыл о своих обязанностях, об экспертах, о журналистах, которым обещал дать интервью. Видя боль, страдания этой матери, еще раз убедился: мать несет боль сына до гроба, как поется в старой косовской песне. Да, песня не лжет, и такие матери у нас есть.

– Вот, гляди, какой красивый костюм ему купила. Долго выбирала, денег не жалела. А ведь у него никогда обновок не было.

Вот, гляди, какой красивый костюм ему купила. Долго выбирала, денег не жалела. А ведь у него никогда обновок не было

Опять заплакала, глаза полны слез: «Помню, однажды попросил меня купить хоть что-нибудь новое из одежды на Пасху. Просит: ‟Мама, друзья в обновках, а я все время в старом хожу, да и то в чужом. Меня дразнят, что новых штанов купить не можем”. – ‟Купит мама обновку, купит, – говорю и понимаю, что это неправда. – Купим тебе одежду: продадим теленка или что из урожая, вот и купим”. А сама думаю: откуда у меня деньги на новую одежду? Но очень скоро прошло это желание, и больше разговоров об обновках не заводилось. Знаешь, как бедно мы жили в деревне, такая была нищета! Все тратили сначала на дом, на поле, огороды, а на сына денег не было. Ни одно желание мама ему не выполнила, так и ушел ни с чем. А какой скромный был, такой тихий и мирный.

Зато вот сейчас мама купила лучшую одежду, такую, которую заслуживает. Долго выбирала, из лавки в лавку ходила, присматривалась. На улице, бывает, смотрю на молодежь его возраста, думаю – вот парень с таким же размером, хорошо будет сидеть костюм. Некоторые на тебя были похожи, так я стояла и смотрела на них, а представляла тебя. Бедные, они, наверное, думали, что я с ума сошла и так вот на них пялюсь. Знаю, сынок, сейчас впервые наденешь новую одежду, прости, что раньше не могла купить тебе ничего – никогда не было у мамы своего динара».

«Горе мне! Вместо свадебного наряда мать дарит наряд похоронный!»

Очнулась, вспомнила, почему она здесь, и завыла: «Горе мне! Вместо свадебного наряда мать дарит наряд похоронный!»

Весь ее рассказ, ее слезы поразили меня, и мне было неудобно, что она, стоя на коленях, смотрит на меня снизу вверх, будто я какой-то господин. Я опустился на колени рядом с убитой горем матерью и поклонился ей до земли. Думаю, что правильно бы было, если бы ей поклонился весь сербский народ, потому что оплакивала она и своего, и общего нашего ребенка. Православного серба, убитого ни за что. За то, что он христианин и серб.

Мать продолжает: «Смотри: и рубашка красивая, и галстук, и туфли – все новое. Я смотрела, чтобы цвета сочетались, так, чтобы все в порядке было, как у богатых. Думаешь, не ошиблась?» – «Не ошиблась, – отвечаю. – Прекрасный выбор, сейчас молодежь только в таком и ходит».

Она утешилась, но потом снова начала гладить костюм, снова заплакала: « Сынок, а мама к тебе скоро придет, дождись меня. Дождись в новой одежде. Ведь когда душманы тебя схватили, мама ни ночи не спала, не ела, не знаю, почему жива до сих пор. Каждую ночь молю Бога взять меня к Себе и привести к тебе. Когда встретимся, ой, сколько тебе мама расскажет! Думаешь, нам, беженцам, легко? Все чужое, все чужие. Кто-то нас не любит, считает, что мы, с Косово, простачки наивные и глупцы. Не господа, как они. И ничего-то они, сынок, не знают, не страдали они по-настоящему».

Так я стоял на коленях перед этой матерью, плачущей над обновкой для своего убитого сына. Стоял до тех кто, пока полицейский не позвал меня и не приказал ввести семьи убитых в шатер. Пытался скрыть мужскую слезу, и не было у меня сил сказать этой матери, что в пластиковом мешке, лежащем в лакированном гробу, находится только берцовая кость ее сына, и что одежда, которую она купила...

Помяни, Господи, ее сына и всех покойных наших братьев и сестер из Косово и Метохии во Царствии Твоем.