Одна душа в больничной палате, или Почему я не могу тебя крестить

Больничные коридоры пропитаны особой тишиной. В этой тишине, как ни странно, отчетливее всего слышен голос Бога. Возможно, потому, что здесь, на границе жизни и смерти, с человека слетает вся шелуха: социальные маски, надуманные амбиции, застарелые обиды. Остается только голая душа – испуганная, но предельно честная.

Здесь, на границе жизни и смерти, с человека слетает вся шелуха. Остается только голая душа – испуганная, но предельно честная

Я, как священник, бываю в онкологическом центре часто. Каждая встреча здесь – это стояние перед бездной. Глядя в глаза людей, прикованных к капельницам, я каждый раз заново ищу ответ на вопрос: что на самом деле значит быть христианином?

В прошлый четверг я познакомился с ней. Назовем ее Анна. Женщина лет семидесяти, с очень уставшим, серым от болезни лицом, но с неожиданно живыми, почти колючими глазами. Мне сообщили о её болезни и о том, что она записалась на Крещение.

Я присел на край стула возле ее койки. Обычно в таких случаях человек ищет утешения, прощения, примирения с Небом перед лицом неизвестности. Но наш разговор пошел совсем по иному руслу.

– Да, батюшка, хочу покреститься, – сказала она буднично, словно речь шла о приеме очередной таблетки. – А то вдруг помру, а я некрещеная. Нехорошо.

– Это верно, – осторожно начал я. – Крещение – это дверь в жизнь вечную. Но готовы ли вы открыть эту дверь не только для того, чтобы уйти, но и для того, чтобы войти в Церковь? Вы ведь понимаете, что после Крещения жизнь, пусть даже она продлится всего несколько дней, должна измениться?

Анна скривила губы. Оказалось, она живет в небольшой деревне, где есть храм. Казалось бы, вот оно – место, где душа может обрести покой. Но для Анны этот храм был не Домом Божиим, а территорией ее личной войны.

– Я в нашу церковь ни ногой, – отрезала она. – Там эти, соседушки мои, Клавки да Петьки. Всю жизнь мне испортили. Сплетничают, осуждают. Я к ним на порог не пойду, и в храме с ними стоять не буду. Вы меня тут, в больнице, покрестите, и дело с концом.

В этот момент я увидел перед собой не просто больную женщину, а всю трагедию «бытового христианства». Человек ищет Бога, но ставит Ему жесткое условие: «Я приду к Тебе, но Ты огради меня от людей Твоих». Человек хочет войти в Царствие Небесное, но при этом желает, чтобы «нежелательные элементы» стояли в другом углу рая, подальше от нее. Это желание окреститься «индивидуально», без Церкви, без общины, без прощения ближнего.

Я слушал ее и молился про себя, чтобы Господь дал мне мудрости не осудить, но объяснить. Я понимал, что обязан сказать ей правду, даже если она окажется горькой.

– Анна, – я взял ее за руку, – я не буду вас крестить.

Она дернулась, как от удара. В глазах промелькнул гнев пополам с обидой.

– Потому, – продолжил я тихо, – что вы пока не готовы. Вы хотите получить спасение как страховой полис, не меняя своей сути. Вы говорите, что не любите соседей. Но Крещение – это не примирение Бога с человеком, а примирение человека с Богом и, как следствие, со всеми людьми. Если я покрещу вас сейчас, я дам вам пустой билет. По форме вы станете христианкой, а по содержанию останетесь со своей обидой, которая будет разъедать вас изнутри сильнее болезни. Это будет профанация таинства.

Она замолчала, отвернувшись к стене. А я остался сидеть рядом, понимая, что между нами сейчас происходит нечто гораздо более важное, чем просто отказ в таинстве. Происходила встреча с Истиной.

Именно об этом я хочу поговорить сегодня подробно. Не как проповедник с амвона, а как свидетель. О том, чем же на самом деле является Крещение и почему путь к воде живой лежит через прощение и изменение себя, а не других.

Таинство, которое меняет онтологию

В современном сознании, увы, укоренилось потребительское отношение к таинствам. Мы часто воспринимаем Крещение как красивый обряд, дань традиции («бабушка просила»), защитный амулет («чтобы не сглазили») или, как в случае Анны, – как билет в «VIP-зону» загробного мира, куда не пускают без регистрации.

В таинстве Крещения происходит онтологическая перемена. Ветхий, падший человек умирает для мира греха. А из купели восстает новый человек, облеченный во Христа

Но давайте вдумаемся в суть. В древнем христианстве Крещение называли не иначе как «второе рождение» или даже «рождение свыше». И это не поэтическая метафора, а констатация факта. В таинстве Крещения происходит реальная, онтологическая перемена. Ветхий, падший человек, отравленный первородным грехом и личными беззакониями, умирает для мира греха. А из купели восстает новый человек, облеченный во Христа.

Апостол Павел в Послании к Римлянам говорит страшные и великие слова:

«Неужели не знаете, что все мы, крестившиеся во Христа Иисуса, в смерть Его крестились? Итак мы погреблись с Ним крещением в смерть, дабы, как Христос воскрес из мертвых славою Отца, так и нам ходить в обновленной жизни» (Рим. 6, 3–4).

Крещение – это личная Пасха человека. Его исход из египетского рабства страстей. Но какой смысл выходить из Египта, если ты планируешь и в Земле Обетованной жить по законам фараона? Какой смысл умирать для греха, если ты не собираешься хоронить свои обиды, свою гордыню и свое осуждение?

Школа оглашенных: опыт первых веков

Чтобы понять, почему я не мог пойти на поводу у Анны, стоит обратиться к опыту древней Церкви. В первые века христианства не существовало «быстрых Крещений». Хочешь стать христианином? Готовься к подвигу. Институт оглашения (катехизации) мог длиться годами – порой 2 или 3 года.

Человек, желавший креститься, приходил к епископу или пресвитеру не один. С ним приходили свидетели, поручители, которые подтверждали: этот человек изменился. Он перестал воровать. Он перестал сквернословить. Он примирился с врагами. В Александрийской школе, например, оглашенные изучали Священное Писание, и только потом, пройдя долгий путь очищения сердца, допускались до таинства.

Почему так строго? Потому что христиане знали: благодать не действует насильно. Бог не спасает нас без нас. Таинство – это не заклинание. Если сосуд души закрыт крышкой злобы, благодать не сможет войти, сколько ни поливай его снаружи святой водой.

Благодать не действует насильно. Бог не спасает нас без нас. Таинство – это не заклинание

В древнем чине Крещения есть момент, который сегодня воспринимается почти как театральная формальность, а раньше был актом войны космического значения. Крещаемого поворачивают лицом на запад. Запад – это символ тьмы, обители сатаны. Священник спрашивает: «Отрицаешься ли сатаны, и всех дел его, и всех аггелов его, и всего служения его, и всея гордыни его?»

И человек отвечает. А потом делает то, что может сделать только истинно верующий – плюет на сатану. В прямом смысле. Дунул и плюнул.

Но ведь гордыня сатаны живет и действует в мире через людей. Через наше злоречие, через наше упрямство, через наше нежелание прощать. Как Анна может искренне плюнуть на дьявола, если она лелеет в своем сердце его главное орудие – разделение и ненависть к ближнему? Если она не может перешагнуть через обиду на Клавку или Петьку, то как она перешагнет через собственную гордыню, чтобы поклониться Живому Богу?

Задача христианина: неконтролируемое горение

Часто я слышу от людей: «Я верю в душе. Зачем мне посредники? Мне не нужна Церковь, там одни лицемеры». В словах Анны звучала та же боль. Но давайте представим себе человека, который говорит: «Я люблю дышать свежим воздухом, но ненавижу атмосферу». Абсурд? Да. Церковь – это больница для грешников, которые лечатся.

Но как часто мы ищем в Церкви лишь утешение, забывая о главной задаче? Главная задача – это не психологический комфорт и не решение земных проблем. Главная задача христианина – обожение, стяжание Святого Духа, спасение души через непримиримую борьбу с собственными грехами.

Я часто задаю себе и своим духовным чадам вопрос: «Ради чего Христос посетил землю?» Ответ прост: «Спасти грешников». Но от чего Он нас спасает? От наказания за проступки, словно капризный судья, которого нужно умаслить? Нет.

Ад – это вечное одиночество гордого существа, которое замкнулось на себе и не может выносить присутствие Другого

Грех – это раковая опухоль души. Метастазы греха убивают нашу способность любить. Они изолируют нас от Бога, Который есть Любовь, и от ближних. Ад – это не сковородки на картинах Босха. Ад – это вечное одиночество гордого существа, которое замкнулось на себе и не может выносить присутствие Другого. В жизни Анны я видел эту модель ада. Она ненавидела соседей. Но на самом деле она ненавидела то отражение собственной немощи, которое видела в них. Ей было плохо не оттого, что Петька пьет, а оттого, что ее душа не имеет ресурса любви, чтобы пожалеть этого Петьку.

Быть крещеным – значит взять свой крест. Но это не крест болезни (болезнь – это просто данность падшего мира). Это крест борьбы со своим «эго». Святые отцы говорят, что спасается не тот, кто не грешит (таких нет), а тот, кто, падая, встает и приносит покаяние.

Что же делать крещеному человеку?

Во-первых, познать себя. Встать перед зеркалом Евангелия и увидеть, что ты – первый из грешников. Покаяние по-гречески – «метанойя», перемена ума. Ты должен изменить отношение к миру. Перестать искать виноватых.

Во-вторых, жить жизнью Церкви. Вне Евхаристии, вне Причастия Тела и Крови Христовых мы засыхаем, как ветка, отломленная от лозы.

В-третьих, творить дела веры. Вера без дел мертва. Ты должен стать светом для соседей. Даже если они «Клавки и Петьки». Особенно если они «Клавки и Петьки».

Что же дальше?

Я не бросил Анну. Я продолжаю навещать ее. Мой отказ крестить ее не был актом отвержения. Это был акт любви, суровой, как хирургический скальпель. Мы говорим с ней не о деревенских сплетнях, а о Христе. Я рассказываю ей не о правилах, а о свободе. О той свободе, когда человек прощает так, что даже память о зле исчезает.

Я вижу, как трескается лед в ее душе. Это долгий процесс. Возможно, она успеет прийти к истинному покаянию и примирению еще здесь, на больничной койке. Возможно, Господь даст ей время на выздоровление, чтобы она вернулась в свою деревню и вошла в храм, попросив прощения у этих самых Клавок и Петек. Тогда ее Крещение станет не «отпеванием перед смертью», а торжеством Жизни.

А, быть может, она уйдет без формального Крещения водой. Но если в ее сердце родится любовь к врагам, она будет крещена Духом Святым и кровью своих страданий, как мученики, не успевшие дойти до купели. Это тайна Божьего Промысла, в которую я не дерзаю заглядывать.

Я знаю одно: Богу нужны не наши свечки, не наши записки «о здравии» и даже не наши молитвы, произнесенные холодными устами. Богу нужно наше разбитое и смиренное сердце. Сердце, в котором нет черновиков для врагов. Сердце, которое готово обнять весь мир.

Я смотрю на Распятие в больничной молитвенной комнате. Христос висит на Кресте, раскинув руки. Он не сжимает кулаки. Его руки распахнуты, чтобы заключить в объятия все человечество – и праведников, и грешников. И когда мы крестимся в Его смерть, мы должны распять и свою неприязнь. Иначе наше христианство – лишь пустой звук, медь звенящая.

Я очень надеюсь, что в следующую нашу встречу Анна скажет мне: «Батюшка, вы знаете, а Бог с ними, с соседями. Пусть живут, как умеют. А я хочу научиться любить. Я готова». И тогда небеса будут ликовать. Потому что это и будет тем самым рождением свыше, ради которого Сын Божий взошел на Голгофу.