Сергей Сельянов: «Нужна личная ответственность перед собой, семьей, страной и Богом»

Продюсер «Брата» и «Трёх богатырей» – о русской соборности, иллюзии прогресса и о том, почему он почти никогда не говорит о вере публично.

– Сергей Михайлович, вы – человек, сформировавшийся на стыке Русского Севера, города оружейников – Тулы и подмосковной деревни. Эта идентичность по-прежнему с вами или как-то эволюционировала?

– Конечно, со мной. Главная из этих трёх локаций – деревня. То, что я родился в Карелии… Ну, родиться я мог где угодно, отец ведь был военным лётчиком. Моя старшая сестра вот училась в 14 школах из-за особо активных перемещений – из гарнизона в гарнизон, с аэродрома на аэродром. У меня уже было поменьше – отец к тому времени демобилизовался. А деревня… да она, кстати, здесь, недалеко – под Подольском.

Сергей Сельянов во время службы в армии. Фото: seance.ru

– Так сильно на вас повлияла?

– Это очень дорогое для меня место. Я там как-то внутренне рос. Вроде бы и обычная подростковая жизнь: тут черёмуху собираем, тут купаемся, тут идём на городок так называемый, тут картошку печём, тут курим самокрутки из дубовых листьев. Но это главный дар, который я получил в детстве, и деревня, да, для меня имеет очень большое значение. Да и корни у меня крестьянские: оба деда и обе бабушки – крестьяне. Дед по матери, правда, выбился в руководители – стал председателем колхоза. Любил покомандовать. Отец – уже офицер, лётчик-истребитель, воевал.

– Вы чувствуете себя советским человеком?

– Я родился в Советском Союзе, жил и считал, что никаких изменений в стране не произойдёт – так и будем строить коммунизм. Нам ведь к 1980-му году Никита Сергеевич Хрущёв обещал, что всё будет. Но даже нам, ещё совсем юным, было ясно, что как-то непохоже. Вот, учитель говорил, что денег не будет, – в младших классах нас это весьма озадачило: по дороге в школу мы любили покупать у бабушек семечки. Было очень вкусно. Стоил пакетик 10 копеек. И вот, у нас возникла логическая связь: если не будет денег, то не будет и семечек? И один мой одноклассник даже спросил: а семечки-то будут? Учительница не нашлась, что ответить…

А потом все эти идеологические конструкции, в которых мы жили, очень быстро рассыпались, хотя подавляющее большинство людей считало, что мы родились и умрём при социализме.

Сергей Сельянов. Тула, начало 1970-х. Фото: seance.ru

– Когда всё рухнуло, вы быстро нашли новую опору – или жили тем, что сформировало вас в Союзе?

– Тут важно не путать советскую идентичность и детство. Детство – это детство, и оно не зависит ни от чего. Известный советский драматург Александр Гельман, у которого детство прошло в румынском гетто, говорил, что это были самые счастливые дни в его жизни. И это чистая правда. Где бы ты ни был, детство – это божественный дар.

Но детство – детством, а при советском социализме, конечно, многое не нравилось, в первую очередь потому, что он не давал возможности прожить ту жизнь, которую хотелось – всё было слишком ограничено. Тем более в кино, которым я решил заниматься уже с 13 лет. А заниматься этим, мягко говоря, было сложно. Например, цензура... она не называлась тогда прямо цензурой, но существовали очень основательные правила, которые все понимали, – и это было даже мощнее, чем сегодня. Но где-то в 1989-м – мне тогда было 35 – я понял, что наступило моё время: стало ясно, что началась какая-то совсем иная жизнь – появилась возможность самореализоваться и прожить ту жизнь, которая кажется более правильной. Вот я её сейчас и живу.

На съемках фильма «День ангела». 1980. Фото: seance.ru

– В первой половине 1990-х годов вы как режиссёр сняли три художественных фильма и один документальный, и, судя по всему, искали новую опору и киноязык?

– Я пытался тогда что-то найти, естественно, но потом понял, что слишком захожу в область литературы и пытаюсь заниматься визуализацией литературных метафор, а это не совсем совпадает с настоящим языком кино. С другой стороны, мне тогда было интересно именно это. Когда же я окончательно осознал эту вилку, то решил, что буду заниматься разными фильмами уже в качестве продюсера. То есть как режиссеру мне было интересно одно, а как продюсеру – гораздо большее.

Когда компания СТВ была создана, её девизом, под которым, кстати, мы до сих пор и работаем, стало – «Пусть расцветают сто цветов». Мне вообще интересно разное: и как кинематографисту, и как зрителю… А продюсером-то я работал фактически с 14 лет, когда делал самые свои первые, ещё любительские фильмы. Слова «продюсер» ещё не было в русском языке, но функция существовала: организовать, добыть немножко денег, собрать народ… Кино всё-таки не делается в одиночку, что желательно и сегодня, в надвигающуюся эпоху искусственного интеллекта.

– Вы часто говорите, что кино – это entertainment (от англ. развлечение). Получается, что это лишь яркий аттракцион?

– Смыслы есть всегда, а в массовом кино особенно. В нём работают очень большие, архетипические материи. Кино вообще часто соприкасается с пространством мифа.

Кино вообще часто соприкасается с пространством мифа

Меня часто спрашивают, какой киножанр самый сильный. Отвечаю – сказки, в широком смысле этого слова. Всё голливудское кино – сказки, всё советское кино – тоже сказки. Даже если там нет никаких Змеев-Горынычей и прочих фольклорных граждан. Всегда присутствует какой-то герой, у которого всё так складно выходит, что в жизни такого не встретить. Он всех побеждает – получается же сказка. Или счастливые любовные истории. Кино – это фабрика грез, там всё не так, как в жизни, но зато это даёт людям тот витамин, которого в жизни как раз не хватает.

Поэтому слово «развлечение» я понимаю широко – это может быть и глубоко эстетский фильм, который тоже «развлекает» тех, кто настроен на определённую волну, эстетику и стилистику. Кто-то находит своё вдохновение в филармонии, и, понятно, таких людей немного, но им это очень важно, и они тоже получают там совершенно особое наслаждение. С другой стороны, конечно, существует бизнес, который понимает «развлечение» в гораздо более простом и приземлённом смысле этого слова.

– Однажды вы сказали, что сейчас трудно найти актера, который смог бы исполнить роль царя. При этом вы сейчас много делаете мультфильмов и сказок для детей – в этой связи не могу отделаться от ощущения, что вы так воспитываете новое поколение, чтобы в нём людей с одухотворёнными лицами стало больше. Угадал?

– Нет, конечно. Я вообще живу сегодняшним днём. Конечно, в работе сходятся какие-то векторы из прошлого и будущего, политические линии и как мы себя как социум ощущаем, но ставить такие глобальные задачи – это как коммунизм строить: немножко смешно. Но в целом, да, генофонд страны за XX век сильно выбит.

– Какое у вас мнение о русской соборности?

– Она присутствовала в виде идеологемы в советском обществе, хотя на излёте это был скорее симулякр – то есть формально она существовала, и ею даже можно было манипулировать, но с приходом… как это у нас сейчас называется – капитализма?.. Со сменой общественного строя она и в искусственном виде перестала существовать, а вот недостаток ответственности, увы, как был, так и есть. Нужна личная ответственность перед собой, семьёй, страной и Богом.

Соборность – это ведь что-то с очень большой буквы, а ответственность – вроде бы скучное слово, этажом пониже, которым не так интересно оперировать, но она действительно важна – не только для личной реализации, но и для успеха страны. А её не хватает…

– Вся ваша жизнь связана с Россией, но публично вы почти не говорите о вере, государстве и религии. Почему?

– Я – русский, и для меня очевидно, что православная традиция пронизывает всё, хотя роль религии в большинстве обществ, за исключением, наверное, исламского и, возможно, ещё иудаизма (тут я не специалист, не буду рассуждать про других), сейчас не такая явная, как, например, в XIX веке. И, возможно… (пауза) это не очень хорошо. У меня бывает ощущение, что обращения к этому Большому пространству часто бывают не слишком искренними.

– В одном интервью вы сказали, что мы движемся к апокалипсису, а прогресс общества – это иллюзия.

– Не уверен, что я это говорил, я никак не считаю себя пророком-визионером или учителем. Говорить, что вот как что-то будет, – это вообще не моё. Но в искусстве прогресса действительно не существует. «Илиада» в каком-то смысле мощнее, чем «Война и мир».

В искусстве прогресса не существует. «Илиада» в каком-то смысле мощнее, чем «Война и мир»

Во всяком случае, глупо говорить, что «Илиада» – это труха, которая уже никому не нужна, и вот, мы в литературе и поэзии достигли каких-то совершенно иных высот, несоизмеримых с этой самой «Илиадой». Так сказать нельзя.

А вот научно-технический прогресс я всячески приветствую. Возможно, во мне здесь и советская составляющая говорит. Я ведь люблю кино, а кино – это очень-очень технологический процесс. Местами даже высокотехнологический. Поэтому всё, что связано с искусственным интеллектом, применимое к своей кинематографической поляне, я всячески приветствую.

Например, моя компания вместе с Олегом Березиным первая в стране перешла на цифровую запись звука. В своё время это был технологический сдвиг, который не все сразу приняли. У нас же были первые в России цифровые копии для кинопоказа. Это был «Груз-200», кстати сказать.

Все технологии, связанные с компьютерной графикой, мне чрезвычайно интересны – все наши сказки (уже в более узком смысле этого слова) и вообще все большие фильмы без неё не обходятся.

Поэтому энтузиазм по поводу научно-технического прогресса меня бодрит. Печалит лишь то, что наша страна, у которой есть в этой сфере очевидный потенциал, пока отстаёт. Не то чтобы совсем-совсем отстаёт, но отстаёт от лидеров. А когда у нас что-то в этом плане происходит позитивное, я всегда радуюсь.

– У многих зрителей есть ощущение, что уровень художественности в мировом кинематографе стабильно падает, хотя цена производства фильмов растёт. Согласны?

– Отчасти это иллюзия, потому что когда мы оглядываемся в прошлое, то видим там лучшие образцы, а сегодня мы находимся в окружении потока: где-то слышали, что-то видели, какой-то трейлер, о чем-то нам товарищ сказал, что фу. И да, какие-то фильмы вроде ничего, но вроде вокруг и столько мусора. Но и раньше так было! Это было, есть и будет. В любом виде творчества, да и не только творчества – это одна из моих любимых цитат, которую приписывают математику Доджсону, известному широкой публике как Льюис Кэрролл, – 90% чего бы то ни было – полное д…мо. А оно прямо так и есть. Хоть музыку возьмите, хоть архитектуру, и так далее, и так далее. От прошлого остаётся лучшее, то есть эти самые 10%, а сегодня и остальные 90% в поле нашего зрения

– Даже не 80, а 90?

– По Льюису Кэрроллу – это 90. Есть еще принцип Парето, который не совсем про это, но для оптимизма можно взять и его цифры на вооружение: там, да, – 80 на 20. И вот мы, глядя назад, видим эти 10 или 20 процентов, а от того, что видим сегодня, – ощущение полной деградации.

Другое объяснение – развитие консюмеризма: поскольку изобретаются всё более и более совершенные способы обчищать карманы публике, поэтому тот, кто хочет продать, больше должен ориентироваться на покупателей, у которых художественные требования минимальны. Дальше ему уже сложно, или неинтересно, или не нужно. А художественность стоит денег. Поэтому если ты хочешь сто миллионов зрителей, то должен планку понизить, но не в техническом смысле, а в нарративном – способ коммуникации со зрителем должен быть максимально доступным. А в пропаганде эта планка вообще опускается до уровня 2 х 2=4.

Кино ведь само по себе очень демократичное искусство – самое недорогое (в смысле билетов, тогда как сам-то продукт как раз очень дорогой), но зато рассчитано на миллионы, миллионы и миллионы зрителей, иначе просто не окупится.

– Правда, что насилие всегда хорошо продаётся?

– Сегодня оно, к сожалению, продаётся плохо. Говорю «к сожалению», потому что для кино органична жёсткая постановка вопроса. Это вообще очень грубое искусство, но именно поэтому и очень действенное, и с большим энергетическим посылом. Чем сильны так называемые «фильмы про бандитов» в разных их вариациях? Там органично ставятся вопросы жизни и смерти. Прямо вот в лоб: тебе нужно не просто что-то ответить и, гордо повернувшись, выйти, а ещё и достать пистолет при этом. Это всё мощные образы. Мы ведь вообще делаем кино не про бандитов, лётчиков или поваров – мы делаем кино про людей.

И военные фильмы тоже работают на этом поле. Но сегодня зритель этого не хочет. И мы вынуждены с этим считаться, хотя в компании СТВ сейчас запущено производство двух-трёх достаточно жёстких фильмов. Нам хочется снимать и такое кино, но риски большие, поэтому решиться на такое сложнее.

А почему зрителю не хочется на это смотреть? Прямого ответа у меня нет, но ссылаться на нынешние обстоятельства неправильно, так как тенденция эта сформировалась ещё в начале 2000-х: мы тогда сделали фильм «Бумер» (2003) и попали в зрительские ожидания. Но уже с 2007 года и далее зритель стал отказываться от подобного кино, в том числе и от зарубежных боевиков, если это не франшиза типа «Форсажа 10». Сегодня и на подобные американские фильмы не очень-то идут.

А о причинах рассуждать можно долго. Например, есть мнение, что нынешняя жизнь сложная, поэтому зритель не хочет, чтобы ему напоминали про 1990-е. Но, во-первых, часть зрителей вообще про это ничего не знает, потому что время это уже прошло. А во-вторых, жизнь всегда более-менее сложная.

Кино ведь ещё подвержено моде: сегодня носят одно, а завтра почему-то другое. Тут нет никого смысла, старое было прекрасно, функционально и удобно, но в следующем году всё это почему-то отменяется. Конечно, работает здесь и то, что новую одежду нужно продавать каждый год. Этим глобальные компании управляют, насколько могут, но это всё равно не объяснение. В отношении кино – так уж точно.

Сергей Сельянов. Кадр из фильма «Мастерская», 2018 г.

– А какие фильмы зритель хочет смотреть сейчас?

– Лидирует сейчас так называемое семейное кино. С одной стороны, я его люблю – например, очень люблю сказки в самом традиционном смысле этого слова. Я бы делал их и раньше, ещё в 1990-е, но тогда на это не было денег и не хватало компетенций, потому что нужны были графика, большие декорации, костюмный ряд, специальные виды съёмок и визуальные эффекты. Большой фильм – это ведь, по сути, особый вид деятельности.

– Однажды вы сказали, что кино, как и вся жизнь, стоит на любви и страданиях, а можно ли снять семейное кино без драмы?

– Если говорить о жанре в более высоком, человеческом смысле, то в кино как раз существует единственный жанр – драма. «Драматургия начинается с непорядка» – это цитата Николая Фёдоровича Погодина. Невозможно рассказать историю, когда началось все хорошо, продолжилось всё хорошо и закончилось всё хорошо.

Невозможно рассказать историю, когда началось все хорошо, продолжилось всё хорошо и закончилось всё хорошо

Драма она и есть драма – она подчиняется законам драматургии и должна быть построена по её законам – конфликт движет историю.

Временами на продюсерском пути встречаются, как бы это сказать, заказчики: типа, сделайте кино про нас. Тут не нужно обладать большим опытом, чтобы понять, что не надо вообще на это как-то реагировать, ведь «про нас» это значит «про нас любимых»: что у нас всё белое, пушистое, прекрасное, то, чем мы занимаемся – прекрасное, и везде у нас сплошные успехи.

Или встаёт вопрос, когда снимается фильм, даже не обязательно байопик, но по истории о недавно умерших людях или даже ещё живых. А как рассказать историю, художественно её не обработав и не придав какой-либо энергии? С одной стороны, жизнь – больше кино, а с другой – кино больше жизни. А если ты просто пересказываешь какие-то события… «Правд» ведь обычно тоже много: одна может относиться к самому персонажу, которому кажется, что он такой. Его ближайшим родственникам кажется, что он другой. Людям, которые смотрят с некоторой дистанции, например, кинематографистам, которые собирают о нём какие-то сведения, – с третьей…

Людей, которые создают художественные произведения, в том числе кинематографические, помимо опыта и знания инструментов и правил драматургии, всё равно ведёт что-то иррациональное: здесь нужно усилить, здесь что-то придумать, иначе фильма не будет или он просто получится скучным.

Entertainment-блиц

– Что невозможно сделать даже за очень большие деньги?

– Не очень понимаю эту тему с блицами – это надо быть очень остроумным человеком, чтобы отвечать... Entertainment-интервью получается! Не знаю... За деньги в абсолютном смысле можно купить только материальное. А нематериальное купить нельзя, точнее, иногда можно, но это будет совсем не то, что ты получишь в результате.

– Ваш любимый фильм Алексея Балабанова?

– Нет, у меня нет ответа на этот вопрос. Я люблю практически все. Понятно, что какие-то чуть больше, а какие-то чуть меньше. Есть фильмы поярче: «Про уродов и людей», «Брат», «Груз-200», в каком-то смысле «Кочегар» – он такой необычный, особый фильм. И последний – «Я тоже хочу».

– Главная составляющая русской души?

– Господи, не знаю… даже не буду пытаться.

– Для чего мужчина приходит в этот мир?

– Что значит «для чего приходит»? У него ведь в этот момент нет собственной воли, когда он приходит. Он не знает, для чего он приходит. Потом, как-то... он ведь не приходит даже. Приходит – это уже воля. А это происходит независимо от него. Его выталкивает в этот мир, а дальше он уже как может... Да и мужчины ведь все разные.

– В какой эпохе вам бы хотелось пожить?

– Я живу в той, в которой мне нравится. Нет у меня мечтаний о светлом будущем или о каком-нибудь прекрасном (не знаю, чем он прекрасен!) XIX веке, или о том, чтобы жить у древних греков, или шумеров с египтянами. Нет, не хочу.