Медиапотребление и природа церковной проповеди

Фото: телеграм-канал Сретенского монастыря

Человеку, который считает себя церковным, хочется быть церковным всегда. Хочется реализовывать свою «церковность» во всех возможных ситуациях, хочется всегда быть готовым представить (а предварительно узнать) церковный ответ на тот или иной вопрос, волнующий современного человека. Это вполне законные и правильные желания, которые наша церковная традиция поощряет, рассматривая их в качестве мер углубления православного самосознания и возрастания в готовности следовать истинному пути. Испокон веков условием удовлетворения этих благочестивых желаний была грамотность. Способность читать рукописные, а затем печатные книги рассматривалась в древности как добродетель, как качество, свидетельствующее не только о личном благочестии, но и о готовности к несению ответственных церковных послушаний.

Уровень грамотности постепенно рос, а способы передачи информации совершенствовались. Сейчас на помощь современному верующему и церковному человеку приходят средства передачи информации, которые позволяют не только «читать», но и оперативно участвовать в информационном обмене. Участие в этом обмене усиливает чувство причастности к церковному сообществу и ощущение вовлечённости в обсуждение и решение значимых вопросов церковной жизни. Пространство этого обмена мы сейчас называем «церковным медиапространством». В нём есть различные ниши – богословие, церковная эстетика, вопросы семейной жизни и воспитания детей, и даже христианская гастрономия. Каждый верующий человек может использовать медиа для того, чтобы усиливать свою церковную идентичность, общаясь при этом с другими людьми Церкви.

Вместе с тем практика «чтения текста» – основной способ реализации грамотности и основной способ жизни Священного Писания, Предания и Богословия в Церкви – претерпела в последние годы заметные культурные трансформации, значение которых нельзя недооценивать. Если описать их совсем кратко, то можно сказать, что в ряде ситуаций «чтение» до неразличимости смешалось с «потреблением информации». В чём разница между этими явлениями, и почему это может быть проблемой?

Что такое потребление и за что его критикуют?

Слово «потребление» в русском языке не имеет негативной коннотации – достаточно вспомнить «Уголок потребителя» в каждом магазине. Совсем иначе обстоит дело с понятием «потребительство». Нередко православные авторы в Интернете критикуют «потребительство», противопоставляя ему, например, «жертвенность». В таком словоупотреблении «потребительство» оказывается просто синонимом «себялюбия», и аскетическая проповедь «самоотдачи» никак не отражает специфику проблемы «потребления» как современного явления, обусловленного рядом духовных, культурных и экономических факторов.

Но чтобы прийти к факторам духовным, лежащим в основании проблемы потребления, необходимо начать с экономических. Именно в этой плоскости проблема потребления впервые всплывает на поверхность. Впервые «потребление» как объект критики появляется в самом конце XIX в. в трудах американского экономиста Торстена Веблена, который видел проблему в том, что в капиталистическом обществе появился целый класс людей, имеющих много свободного времени и наполняющих это время демонстративным, состязательным потреблением^[1].

Диакон Евгений Лютько

В сословном, традиционном обществе роскошь была выражением социального статуса. Крестьянину не могло прийти в голову стремиться к тому образу жизни, который вел дворянин. В капиталистическом, напротив, стандарты потребления, которые задают богатые, создают универсальную лестницу подражания: низшие (то есть менее обеспеченные) подражают высшим (богатым), тратя при этом последние деньги на приобретение статусных символов. В качестве мер, призванных исправить ситуацию, Веблен видел реформу общественных институтов и повышение роли в управлении государством технической интеллигенции, которая своим рациональным экономическим поведением должна была подорвать сам механизм демонстративно‑подражательного потребления.

Социологи и экономисты «Франкфуртской школы» (середина XX в.) критикуют потребление с марксистских позиций. Они изобличают эксплуататоров‑капиталистов как навязывающих обывателям «ложные потребности»: под воздействием механизмов культурного и информационного обмена, бытующих в капиталистическом обществе, люди начинают приобретать ненужные им товары и услуги, что в конечном итоге ведёт к обогащению капиталистов. Вера обывателей в то, что им нужно именно то, что им предлагается, становится инструментом экономического порабощения, приводя человека в состояние «одномерности», то есть неспособности к критическому различению между «сущим» (тем, что предлагается) и «должным» (тем, что на самом деле нужно). «Одномерный человек» – именно так называется известная книга одного из авторов этой школы, Герберта Маркузе, – это человек со «счастливым сознанием», человек, который искренне верит, что предлагаемые ему товары и услуги объективно улучшают его жизнь. В системе Маркузе познать «должное» человек может только в процессе революционного освобождения: должен произойти социальный переворот, чтобы капиталистические силы пали, и открылась подлинная суть вещей^[2].

У Жана Бодрийяра, автора книги «Общество потребления» – пожалуй, самого известного трактата, направленного на изобличение потребления, – критика идёт ещё дальше, выходя за рамки марксистской экономической логики. Потребление мыслится им не как экономическая, а как семиотическая («знаковая») проблема: товар или услуга не имеет значения сам по себе, являясь лишь знаком, призванным «означать» причастность человека к желанной им знаковой системе. Человек оказывается заключённым в «матрицу» ложных знаков, отсылающих друг к другу, и выйти из неё невозможно, поскольку знаки предопределяют нашу культуру^[3].

Бодрийяр не даёт точного определения понятия «потребление» и не проводит различия между нейтральным «потреблением» и негативным «потребительством». Для него «потребление», то есть любая форма присвоения в рамках экономических отношений, – это согласие играть в дурную игру.

Таким образом, потребление как культурно‑экономическое явление может быть обобщенно определено следующим образом:

Потребление – это акт присвоения, освоения или участия, предпринимаемый человеком, предопределённый навязанной ему «архитектурой выбора» и осуществляемый спонтанно, несообразно его истинным нуждам, в интересах конечного выгодоприобретателя, заинтересованного в минимизации критического восприятия.

Критики потребления как экономического и культурного феномена прошли путь от оптимистического представления о реформе как способе победить «неправильное» потребление – через идею революции как события, способного выявить подлинную природу потребляемых вещей – к пессимистическому признанию того, что потребление является лабиринтом, не имеющим выхода.

Потребление как духовная проблема

Потребление как критикуемое общественное явление может быть уподоблено «процессу погружения в ложную картину мира»: подлинное, «правильное» общественное бытие деформируется ввиду неправильного отношения к товарам и услугам, а перечисленные выше авторы предлагали (или не предлагали) те или иные способы политического решения этой проблемы. Но, безусловно, у потребления есть и духовное или, точнее, духовно‑аскетическое измерение.

Следование своим страстям ведёт к искажению подлинного видения действительности – эта идея не раз находила место в святоотеческой письменности (см., например: «Помрачение ума возникает у человека от страстей» – Авва Дорофей). Христианин, соответственно, стремится к подлинности, которую отнимают страсти, создающие целое альтернативное видение, в котором те или иные объекты вожделения приобретают преувеличенную ценность и неподобающее значение.

Критика потребления как общественного явления пересекается с критикой с христианских позиций, но аскетический анализ предполагает иные движущие силы. Поэтому, формулируя определение потребления как явления духовной жизни, мы должны сместить акценты:

Потребление – это акт присвоения, освоения или участия, предпринимаемый субъектом, предопределённый его помрачённым рассудком и осуществляемый спонтанно, несообразно его истинным нуждам, с целью удовлетворения страсти.

Примечательно, что проблема потребления, как сравнительно нового явления нашей культуры, не может быть до конца изображена через отношение к той или иной греховной страсти. Так, например, Бодрийяр убедительно показывает, что стремление людей покупать вещи далеко от описанной в христианской аскетике страсти «мшелоимства» и не исчерпывается, как кажется, выходящей здесь на первый план страстью «зависти». Практики потребления можно мыслить скорее как пространство пересечения различных страстей, и этот вопрос нуждается в отдельной разработке.

Кто может однозначно утверждать, что тот или иной товар, та или иная услуга, та или иная информация «не сообразна истинным нуждам» человека?

Но, как бы то ни было, потребление как духовная проблема является проблемой совести. Кто может однозначно утверждать, что тот или иной товар, та или иная услуга, та или иная информация «не сообразна истинным нуждам» человека? Что в той или иной ситуации он оказывается движим «страстью», а не полезным и благородным интересом? Что именно в этой ситуации его ум оказывается помрачён? Никто, кроме него самого или того, кому он доверил право руководящего совета в отношении дел своей совести.

Тем не менее именно в силу того, что священник нередко оказывается в должности судьи чужой совести, и в силу того, что сами люди Церкви в последнее время стали не только активными потребителями, но и активными производителями всевозможной, прежде всего цифровой, продукции, эта тема заслуживает внимания.

Потребление и медиа

Как связано с потреблением медиапространство и то, что там появляется? Эта связь не кажется очевидной, поскольку классические критики потребления, как правило, говорили о потреблении реальных вещей или хотя бы услуг. Однако в действительности знакомство с цифровым контентом является ещё более интенсивной и «чистой» формой потребления, чем приобретение вещей и услуг: практики медиапотребления встраиваются в жизнь человека более незаметно и вместе с тем всеобъемлюще. И, конечно, у этого есть экономическое основание.

Знакомство с цифровым контентом является ещё более интенсивной и «чистой» формой потребления, чем приобретение вещей и услуг

Но какое может быть экономическое основание у того явления, которое изначально не требует никакой платы? Мы не платим за использование социальных сетей и имеем право бесплатного доступа ко всей информации, которую размещают в них люди и организации, на которых мы подписаны. Парадокс, который ни для кого не является секретом, заключается в том, что экономические отношения в рамках социальных медиа в каком‑то смысле перевернуты с ног на голову. В традиционных формах товарно‑денежного обмена потребитель платит деньги, получая товар или услугу. В более сложных формах информационного обмена экономическая ситуация может быть немного сложнее. Так, например, в российской науке за право ознакомиться с опубликованной в научном журнале статьёй платить, как правило, не нужно: работу над ней уже оплатил университет или фонд. За книгу, которая лежит на прилавке, покупатель часто платит лишь отчасти – значительная часть работы над ней уже оплачена тем же фондом, университетом, рекламодателем или меценатом.

Но кто платит за пост в канале? Парадокс заключается в том, что то, что мы читаем в социальных сетях, не является товаром – товаром является сам читатель, а точнее, его внимание и его данные, которые оптом продаются рекламодателю. Человеку должно быть очень приятно заниматься медиапотреблением: чем более увлекательным будет этот процесс, тем больше пользовательского внимания сможет продать платформа. Именно поэтому, как правило, оторваться от медиапотребления немного сложнее, чем, например, от чтения книги. Платформа не является пассивным поставщиком информации, но стремится перехватить инициативу в процессе медиапотребления и, в желательной перспективе, сделать этот процесс бесконечным.

Руководящими силами процесса потребления являются две вещи: «алгоритм» (механизм отбора контента в ленте на основе поведения пользователя) и «интерфейс» (механизм взаимодействия пользователя с платформой). Правда, даже в рамках этой модели человеку нужно ещё немного времени, чтобы совершить реальную экономическую операцию над товаром или услугой, которую ему предложила платформа. Но на наших с вами глазах рождаются социальные сети, в которых можно приобрести товары, не выходя из ленты, – то есть просто купить то, что находится на картинке, которая вам понравилась^[4].

Медиапотребление как коммуникативная ситуация

Учение Церкви – это то, что делает человека «церковным», что обеспечивает ему приобщение к Церкви. Именно этим оправдывается максимальное участие церковных агентов в процессах создания медиапродукции: действительно, чем больше точек в пространстве медиакоммуникации, тем выше вероятность того, что кто‑то потребит сообщаемую ими информацию.

Создатели православного контента не всегда верно понимают коммуникативную ситуацию, в которую они включены

С другой стороны, создатели православного контента не всегда верно понимают коммуникативную ситуацию, в которую они оказываются включены. Когда кто‑то пишет пост или записывает видеосообщение, он находится в состоянии, максимально приближённом к межличностной коммуникации – разговору с реальным человеком или написанию письма. Примерно того же он ожидает и от тех, кто будет знакомиться с этой информацией в социальных сетях. Однако их взаимодействие с этой информацией утрачивает черты межличностной коммуникации. Кусочек информации, созданный кем‑то, становится частью вереницы других подобных кусочков, созданных другими.

Изначальный смысл и пафос этого сообщения утрачивает значение не потому, что он с самого начала ничего не значил, но потому что сами техники медиапотребления – «чтение ленты», «скроллинг», «инфосёрфинг» (сравнительно бессистемное перескакивание с канала на канал под управлением интерфейса или алгоритма) – ведут потребителя к утрате субъектности, то есть утрате осознания себя собой в рамках конкретного времени и пространства.

Техники медиапотребления ведут потребителя к утрате субъектности, то есть утрате осознания себя собой в рамках конкретного времени и пространства

Канадский исследователь медиакультуры Самуэль Коллу указывает на то, что состояние медиапотребления на наиболее вовлекающих платформах (например, в TikTok) по ключевым антропологическим характеристикам напоминает состояние гипнотического транса. Благодаря сочетанию алгоритма и интерфейса человек становится открытым для всевозможных влияний извне, воспринимаемых бессознательно^[5]. Воспринимаемая информация в ситуации медиапотребления как бы расслаивается: сознательно человек потребляет ту информацию, которую считает нужной и правильной, на источник которой он предварительно подписался. Но эта информация (посты, видео и т. д.) создавалась (волей‑неволей) в качестве элемента разумной межличностной коммуникации, а практики медиапотребления снижают способность человека воспринимать эти кусочки информации как целостные, законченные сообщения.

Практики медиапотребления снижают способность человека воспринимать кусочки информации как целостные, законченные сообщения

В этой ситуации на первый план восприятия выходят те элементы коммуникации, которые создавались не как элементы разумной межличностной коммуникации, но изначально были приспособлены и встроены в платформу для того, чтобы влиять на человека, утратившего субъектность и бессознательно перебирающего фрагменты информации. Это контекстная реклама, рекомендации «похожего» контента; кнопки лайков и их счётчики, «кликбейтные» заголовки («Вы не поверите…») и т. д. – всё то, что не относится к содержательной основе сообщения, но что относится к самим медиа и в конечном итоге управляет потребительским поведением.

В этом смысле можно задать вопрос: что делает участник платформы (блогер) со своим «последователем» прежде всего – заинтересовывает его содержанием своего сообщения или вовлекает внутрь самой платформы, которая вовсе не является пассивным носителем информации?

44 % россиян в возрасте от 18 до 24 лет заявили, что социальные сети отнимают у них слишком много времени

44 % россиян в возрасте от 18 до 24 лет заявили, что социальные сети отнимают у них слишком много времени. Это значит, что почти половина той группы, которую мы называем «молодёжью» и которая является предметом особенного попечения Церкви, осознаёт чрезмерное и неконтролируемое пристрастие к медиапотреблению и готова признать это.

Как подсказывает аскетический опыт Церкви, далеко не всегда человек способен осознать своё пристрастие, а иногда человек, даже осознавая проблему, не желает открыто говорить о ней (т. н. эффект социальной желательности). Поэтому на сегодняшний день сложно представить себе масштаб такого общественного явления, как пристрастная зависимость от социальных медиа.

Миссия в соцсетях?

В абсолютном большинстве ситуаций социальные медиа не являются тем местом, где с человеком может случиться значимая мировоззренческая трансформация. Во всяком случае, алгоритм и интерфейс – эти универсальные посредники между информацией и её потребителем – сделают всё, чтобы «уберечь» пользователя от нежелательных когнитивных диссонансов, ведь в противном случае медиапотребительское поведение может стать непредсказуемым^[6].

«Работа социальных сетей строится по принципу алгоритмизации рекомендаций, в результате которой пользователь получает контент в соответствии со своими предпочтениями, интересами, политическими взглядами и системой ценностей: происходит персонализация контента. Далее образуются так называемые информационные пузыри, понимаемые как ограниченное/безмерное цифровое пространство, формируемое интересами и предпочтениями пользователя»^[7].

Использовать словосочетание «миссия в соцсетях» следовало бы с рядом существенных оговорок, памятуя о том, что под миссией понимается обращение от неверия к вере

На практике это означает, что пассивно воспринимаемый медиаконтент, каким бы популярным он ни был, не может переубедить потребителя в том, в чем он изначально был уверен, или, например, спровоцировать религиозное обращение. Поэтому использовать словосочетание «миссия в соцсетях» следовало бы с рядом существенных оговорок, памятуя о том, что под миссией всё‑таки обычно понимается обращение от неверия к вере^[8].

О природе проповеди

Когда христианин читает что‑то, связанное с учением Церкви (богословский труд, проповедь, поучения и т. д.), – ситуация, с которой начинается эта статья, – это может быть осмыслено двояко: и как действие самого христианина, и как действие Церкви, направленное на христианина. Ведь то, что было написано, было написано кем‑то, кто в той или иной мере стремился отразить в своём тексте учение Церкви или какой‑то его аспект. Это действие называется проповедью.

В ходе этой статьи мы постарались показать, что действие автора, который распространяет своё слово о Церкви (которое также подчас называется проповедью) при помощи социальных медиа, имеет по меньшей мере одну двусмысленность: выступая как проповедник Церкви, он выступает одновременно и как амбассадор платформы, которая в этом взаимодействии играет определённую и заметную роль, и эту роль нельзя преуменьшать.

Мы не считаем, что это обстоятельство ставит под сомнение сам факт того, что Церковь должна вести определённую информационную работу, используя различные, в том числе современные инструменты. Но, кажется, это обстоятельство заставляет вновь обратиться к самому основанию того, что такое церковная проповедь и каковы, собственно, условия её подлинности.

Разговор о «подлинности проповеди» непрост, особенно сейчас, когда категории «эффективности сообщения» и «охвата» позволяют оценить информацию по ряду более или менее объективных показателей. Тем парадоксальнее выглядит на этом фоне рассуждение, предложенное в одной из проповедей русского священника и богослова XX в. отца Всеволода Шпиллера, которую он сказал в день памяти первоверховных апостолов в 1983-м г., незадолго до своей смерти. Отец Всеволод Шпиллер начинает с указания на всеобщий характер апостольства в Церкви – оно звучит особенно дерзновенно, учитывая стеснения, которые переживала Русская Церковь в тот период:

«Весь апостольский лик, все апостолы обращаются к нам ко всем с зовом, и на этот зов мы должны так или иначе откликнуться – это зов Единой, Святой, Соборной и Апостольской Церкви. Это зов – самого Спасителя, Господа Иисуса Христа, слова Которого апостол Марк передаёт так: ‟Идите по миру и проповедуйте Евангелие всей твари” (Мк. 16, 15) – всем, всему миру».

Несмотря на то, что отец Всеволод, несомненно, не мог предвидеть того, как будет устроена коммуникация через несколько десятилетий после его смерти, в его словах уже появляется представление о недостаточности понимания Евангелия как только лишь информации – в эпоху, когда информация через посредство медиа приобретает массовый и подчас политический характер:

«А что значит проповедовать Евангелие? Мало ли в Евангелии истин, которые можно проповедовать отдельно? <…> Евангелие Господа Иисуса Христа – это благая весть о любви, которая есть Бог, которая в каждом из нас есть и должна быть раскрыта»^[9].

Как предостережение от какой бы то ни было «технологизации» проповеди, понимания апостолов в качестве «эффективных агентов продвижения», как попытка вновь в неразрывное единство заключить проповедь и самого её носителя, звучат его слова:

«Проповедь Христа есть проповедь любви, которой, прежде всего, надо возлюбить Самого Христа! Отношения между мною, человеком, и Христом должны быть личными. Я, человек, должен постоянно видеть перед собой любимого Христа. А для того чтобы любить Христа – так же точно, как и для того, чтобы любить по‑настоящему человека, – для этого нужно уметь смиряться».

В словах отца Всеволода апостолы предстают предельно смиренными и парадоксально бесхитростными людьми, а в проповеди их как будто умаляется чисто «информационная» составляющая – в сторону оценки качества их состояния, которое отец Всеволод связывает с любовью и смирением. Именно это состояние сделало возможным для них «получение даров», которые дают силу проповедовать Христа и Евангелие. Чтобы эти дары получить и начать проповедовать, нужно жить особенной жизнью, но:

«мы далеко не так живём, как надо для того, чтобы эти дары получать, раскрывать в себе, одарять ими мир и проповедовать таким образом Христа, проповедовать таким образом Евангелие».

Испытанием того, получены ли эти дары и, соответственно, выполнены ли условия для осуществления подлинной апостольской проповеди, является обычный, житейский контекст незамысловатой повседневности:

«Жизнь буквально на каждом шагу предлагает нам поводы для смирения: выйдите на улицу – на тротуаре, в трамвае, в автобусе, в магазине… Чем бы вы ни были заняты, каким бы делом ни занимались, оно всегда даёт нам массу поводов для смирения. И только тогда оно спорится, удаётся, когда вы смиряетесь, и раскрывается в вас любовь. Вот – зов апостолов».

Смирение и любовь никак не могут быть противопоставлены участию в медиакоммуникации. Вместе с тем слова церковного проповедника напоминают о первооснове и первоусловии любой по‑настоящему «эффективной» церковной проповеди. Так или иначе, проповедь – это «общение». Это общение с Богом и общение с верными во Христе. «На тротуаре, в трамвае, в автобусе, в магазине» это общение перестаёт быть направленной речью, иногда вообще не является речью, но от этого не перестаёт быть проповедью. Именно здесь, как представляется, и сосредоточена одна из острых проблем Церкви в современности: в мире, где медиаинструмент опосредует общение, непосредственное общение становится всё более трудным и всё более необходимым.