Психологические инструменты в пастырском подходе, темная тетрада и духовное благополучие

Иерей Иоанн Анатольевич Бакушкин – настоятель Крестовоздвиженского храма города Коломны, председатель Отдела по миссионерской работе и делам молодежи Коломенской епархии, председатель Попечительского совета ГАСУСО МО «Добрый дом ‟Коломенский”», кандидат психологических наук, автор многочисленных научных публикаций в области психологии и религиоведческой экспертизы.

Иерей Иоанн Бакушкин

– Люди верующие часто вменяют в вину психологии то, что она «зацикливается на прошлом», «смакует» обиды, учит «препарировать» взаимоотношения с окружающими, чистить «токсичное» окружение, пристально всматриваться в помыслы. Есть ли здесь какое-то противоречие с пастырским подходом?

– Я бы не говорил о противоречии. Психология и пастырство работают с разными сторонами человеческой жизни. Особенно важна клиническая психология: она занимается психологическими аспектами психических и соматических заболеваний, диагностикой нарушений, психологической коррекцией и реабилитацией, помогает при тревожных и депрессивных состояниях, последствиях травмы, алкогольной и других зависимостях.

Но при обращении к психологии важно осознавать, что понимание причин само по себе еще не меняет человека. И здесь христианская психология во многом созвучна святоотеческому пониманию человека. Отцы Церкви очень внимательно относились к внутренней жизни, к помыслам, движениям души, страстям. Однако цель такого внимания – не в бесконечном самонаблюдении, а в трезвении и обретении внутренней свободы: увидеть, что со мной происходит, не позволить греху овладеть собой и сознательно выбрать добро.

Все люди несовершенны и повреждены грехом, но личность не сводится ни к болезни, ни к травме, ни к своему прошлому

Христианский взгляд всегда оставляет возможность изменения. Мы понимаем, что все люди несовершенны и повреждены грехом, но личность не сводится ни к болезни, ни к травме, ни к своему прошлому. Человек способен меняться и психологически, и духовно.

Поэтому и к психологической, и к духовной работе над собой нужно относиться серьезно. Нельзя сводить психологию к популярным советам из Интернета, так же как нельзя сводить христианскую жизнь к формальному факту Крещения. И там, и там требуются внутренняя работа и готовность меняться. Но в христианской жизни изменение совершается не только человеческими усилиями, но и благодаря благодати Божией.

«Невозможное человекам возможно Богу» (Лк. 18, 27).

Грань между помощью и манипуляцией очень тонка

– Есть у воцерковленных критиков психологии претензии и к ее инструментарию. Не любой психологический метод может быть совместим с православным мировоззрением?

– Конечно. Психологические методы очень разные, и специалист должен понимать не только как метод работает, но и на каких представлениях о человеке он основан.

Специалист должен понимать не только как метод работает, но и на каких представлениях о человеке он основан

Далеко не все, что сегодня называют психологической практикой, я рекомендовал бы православному человеку. Например, в университете мы изучали метод расстановок. В нем есть понятные психологические элементы: человек может посмотреть на ситуацию со стороны, увидеть отношения между участниками, заметить то, чего раньше не замечал.

Но у меня возникли серьезные вопросы и к научной обоснованности, и к самой практике метода. Кроме того, доказательная база метода пока остается ограниченной. Там легко возникает внушение: человеку фактически подсказывают, что он должен чувствовать или как следует интерпретировать поведение других людей. А когда переживания участников начинают восприниматься почти как особое знание о другом человеке, появляются уже квазимистические элементы. Для пастырской работы я считаю это неприемлемым. Грань между помощью и манипуляцией здесь действительно очень тонка.

Причащение

Важно и другое: человек сам должен хотеть изменения. Это очень христианский принцип – Бог не подавляет человеческую свободу. В Евангелии Христос спрашивает расслабленного у купели: «Хочешь ли быть здоров?» (Ин. 5, 6). То есть помощь предполагает и свободный ответ самого человека. Если человек 10 лет ходит к психологу или к священнику и все время рассказывает, какой у него ужасный спутник жизни, ужасные родители, ужасная работа, ужасные обстоятельства, – в какой-то момент возникает вопрос: а жизнь-то когда начнется?

Я знаю это из пастырского опыта. Помню, как раз за разом давал женщине один и тот же совет, как она может изменить ситуацию. В очередной раз она слушает меня, кивает. Спрашиваю: «Скажите честно, сделаете, как я сказал?» – «Нет». И это тоже важный момент: можно поддерживать человека, помогать ему увидеть проблему, быть рядом, но решение меняться он в конечном счете принимает сам.

Психолог и священник могут говорить о разных сторонах одной и той же проблемы

– А если к православному психологу приходит человек с проблемой, которая с точки зрения Церкви выглядит совсем иначе? Молодому человеку, который мучается из-за своих нетрадиционных отношений, психолог и священник дадут разные советы?

– Здесь и возникает самый сложный вопрос. Психолог должен работать с человеком профессионально, но при этом он сам остается человеком с определенным мировоззрением.

Я как священник не могу сделать вид, что у меня нет православного взгляда на человека. Но пастырская задача – не осудить, а помочь человеку осмыслить свою жизнь в свете Евангелия, свободно выстроить ее в соответствии со своей верой и приблизиться к Богу. Поэтому психолог и священник могут говорить с человеком о разных сторонах одной и той же проблемы, не подменяя друг друга.

Очень важно понимать границы компетенции. Психологическая консультация работает с психологическими переживаниями, внутренними конфликтами, отношениями, тревогой, чувством вины. Пастырская работа касается уже вопросов духовной жизни, нравственного выбора, покаяния и отношений человека с Богом.

Крестовоздвиженский храм

– Но ведь в реальной жизни эти плоскости все равно пересекаются.

– Постоянно. Например, есть созависимые отношения. Человек может быть совершенно не злым, наоборот – очень добрым. Он живет с человеком, который пьет, все ему прощает, покрывает его, отдает долги, терпит – и искренне считает, что делает добро. Но фактически своим поведением может поддерживать зависимость другого человека.

С точки зрения психологии, здесь важно увидеть сам механизм: почему человек не может поставить границу, почему ему кажется, что он спасает другого, хотя на деле может потакать его зависимости.

А с точки зрения духовной жизни – возникает еще один вопрос: кто управляет твоей жизнью – ты сам или твоя зависимость от другого человека? И здесь появляется понятие аскезы – как упражнения в свободе от того, что порабощает человека, и способности ответственно пользоваться данной Богом свободой.

Другой пример: женщина, выросшая в пьющей семье, выходит замуж за человека, который никогда не пил. Но она настолько боится повторения знакомого ей сценария, что, сама того не замечая, начинает постоянно контролировать мужа, подозревать его, устраивать скандалы. В результате страх прошлого начинает определять уже ее настоящие отношения и может способствовать их разрушению.

Вообще, именно в отношениях с самыми близкими людьми нам иногда труднее всего сохранять внутреннюю свободу и объективно видеть происходящее.

Одной оценки намерений недостаточно. Надо смотреть на результат

– То есть добрые намерения тоже не гарантируют, что человек делает добро?

– Конечно. Это одна из самых сложных вещей. Человек может действовать из лучших побуждений – и при этом невольно причинять другому вред. Например, чрезмерно опекать ребенка. Мама уверена: «Я все делаю ради него», а в результате ребенок не учится самостоятельно принимать решения и не привыкает отвечать за свои поступки.

Очень яркий пример есть и в Евангелии. Апостол Петр из любви ко Христу пытался отговорить Его от предстоящих страданий, но услышал в ответ очень жесткие слова: «Отойди от Меня, сатана» (Мф. 16, 22–23). Петр хотел добра, но смотрел на ситуацию только по-человечески и не видел всей глубины происходящего.

Поэтому одного доброго намерения недостаточно. Важно, какими средствами мы действуем, каковы реальные потребности человека и к каким последствиям приводит наша помощь. Помощь должна содействовать человеку в том, чтобы он становился более свободным, ответственным и способным сознательно выбирать добро.

На трапезе после богослужения

– Вы много лет работаете с детьми из интерната. Как вы вообще пришли к этой теме?

– Скорее, через работу с детьми с особенностями я и пришел в психологию. В семинарию я поступил сразу после школы, а после ее окончания 20 лет был настоятелем храма, рядом с которым находился детский дом. До сих пор остаюсь председателем его попечительского совета.

Именно там я понял: одного желания помочь недостаточно. Например, людям хочется привезти в интернат подарки, которые понравились бы обычному ребенку, но при тяжелых нарушениях развития потребности могут быть совсем другими – нужны специальные игрушки, сенсорные материалы, вещи, соответствующие двигательным и когнитивным возможностям конкретного ребенка. То же самое – с занятиями и экскурсиями. Обычная экскурсия может оказаться практически бесполезной, а интерактивная, специально адаптированная под возможности детей, – наоборот, дать очень многое. Даже беседы о вере нам приходилось строить по этому принципу: коротко, очень конкретно, через знакомые ребенку жизненные ситуации. Это касается вообще любой помощи. Иногда волонтер видит ребенка в стабильном состоянии – и думает, что его нужно немедленно «спасать» из интерната, не понимая, что эта стабильность поддерживается постоянным лечением и профессиональным уходом. Поэтому милосердие обязательно должно соединяться с рассуждением и пониманием реальных потребностей человека.

Милосердие обязательно должно соединяться с рассуждением и пониманием реальных потребностей человека

По благословению архиерея я сначала получил образование социального педагога, чтобы профессионально работать с учреждениями интернатного типа и развивать волонтерскую деятельность. Затем продолжил обучение в области психологии, семейной и клинической психологии. Позже, также по благословению священноначалия, поступил в аспирантуру по психологии.

Мы много старались делать для детей, где-то, конечно, ошибались, чему-то учились уже на практике. За эти годы было очень много разных историй.

«А я вчера Бога видел. Он мне рукой махал»

– Например?

– Мы, например, приходили читать детям сказки на ночь. Часто приходили семинаристы, молодые ребята. А потом воспитатели попросили нас от этой идеи отказаться: дети так перевозбуждались, что их потом еще полночи не могли успокоить.

Мы устраивали футбольные игры, ходили в походы, ездили в Москву, в музеи, планетарий, зоопарк, на экскурсии. Таких поездок у меня было порядка 40–50. Вместе отмечали Рождество и Пасху, проводили мастер-классы.

Были и очень забавные случаи. Как-то я дарил детям молитвословы. Одному говорю: «Ты читать умеешь?» – «Да». Открываю книгу, прошу прочитать. Он начинает: «Отче наш, Иже еси на небесех…». Говорю: «Молодец, держи». Подхожу к другому, открываю уже в другом месте: «Умеешь читать?» – «Умею». – «Ну, читай». И он тоже: «Отче наш, Иже еси на небесех…». Тут я понял, что он просто хочет подарок как внимание. А третий мальчик, который все это видел, сразу сказал: «А мне тогда не надо».

Другой случай: подарил девочке молитвослов. Через какое-то время она подходит: «Отец Иоанн, подарите мне еще один». Я говорю: «Я же тебе уже дарил». – «А я тот уже весь прочитала».

Или помню, семинарист рассказывал детям о Боге и сказал: «Бога невозможно увидеть». А один мальчик тут же возразил: «А я вчера видел. Он мне рукой махал».

Были и совсем другие истории. Один воспитанник заинтересовался сначала мультфильмами о богатырях, потом мы стали рассказывать ему о Дмитрии Донском, Сергии Радонежском, о Церкви. Постепенно он начал учить молитвы, молиться, исповедоваться. Когда пришло время переходить во взрослый интернат, он сам попросился туда, где действует монастырь и можно регулярно бывать на богослужениях.

Наверное, один из главных навыков здесь – перестать исходить из того, что другой человек думает и чувствует так же, как я. Для христианина – это еще и умение увидеть в человеке, каким бы тяжелым не было его состояние, образ Божий.

Подход к работе должен меняться

– А сейчас ситуация изменилась?

– Сейчас ситуация действительно изменилась. Многие из тех активностей, которые раньше были обычными (походы, поездки, экскурсии), стало гораздо сложнее организовывать. В интернатах сегодня в большей степени остаются дети с тяжелыми нарушениями здоровья и развития, которым требуется постоянная специализированная помощь и которых труднее устроить в семью.

Помню, как однажды мы приехали с ребятами в музей. Но в силу особенностей их состояния я понял, что обычный формат детской экскурсии для них почти не работает: они не могут полноценно включиться в экскурсию и получить от нее то, ради чего она организуется. Тогда стало особенно ясно, что время изменилось, и подход к такой работе тоже должен меняться.  

То, что детей с менее выраженными нарушениями сегодня чаще удается устраивать в семьи, безусловно, хорошо. Ребенку гораздо лучше расти в семье, чем в учреждении. Но в результате в интернатной системе остается больше детей с тяжелыми и множественными нарушениями. С ними уже намного сложнее проводить те мероприятия, которые мы устраивали раньше: многие не говорят, некоторые практически не могут самостоятельно передвигаться.

И получается определенный парадокс: мы говорим о необходимости социализации, но именно дети с наиболее тяжелыми нарушениями, которым особенно нужны общение и включенность в жизнь общества, чаще всего остаются наиболее изолированными.

На службе

Поэтому сейчас мы стараемся выстраивать работу иначе. Проводим встречи в храме, ребята приходят на богослужения и молятся вместе с нами. Для меня здесь буквально звучат слова Христа: «Пустите детей приходить ко Мне и не препятствуйте им» (Мк. 10, 14). Болезнь или ограниченные интеллектуальные возможности не могут быть препятствием для встречи человека с Богом.

Болезнь или ограниченные интеллектуальные возможности не могут быть препятствием для встречи человека с Богом

Тех, кому особенно трудно покидать интернат, я причащаю непосредственно там. Причем вера для многих из них становится очень личной. Во взрослом отделении некоторые воспитанники, которые не умеют писать, просят сотрудников помочь им подать записки. И особенно трогательно, когда человек, никогда не видевший своих родителей и даже не знающий их имен, просит написать: «О здравии папы и мамы». Господь знает, о ком этот человек молится.

Но практически все праздники и другие активности теперь проходят в стенах самого интерната – так они становятся действительно доступными для детей с самыми тяжелыми нарушениями.

Не все смогут просто «выйти в самостоятельную жизнь»

– А что происходит с ними, когда они становятся взрослыми?

– Вот здесь начинается еще более серьезная проблема. Большинство тех воспитанников с тяжелыми и множественными нарушениями, которые сегодня остаются в нашем интернате, во взрослом возрасте не смогут просто «выйти в самостоятельную жизнь»: многие из них нуждаются в круглосуточной помощи, уходе и постоянном сопровождении.

Но есть и те, кто потенциально способен жить самостоятельно или с определенной поддержкой. И здесь возникает другая проблема. Если человек не умеет планировать, договариваться, обращаться с деньгами, решать бытовые вопросы, то формального совершеннолетия недостаточно. Он просто оказывается не готов к самостоятельной жизни.

На службе в храме

У меня есть прихожане, которые вышли из интерната. Кто-то смог устроиться, кто-то даже создал семью. А кто-то совершенно не справляется. И это очень разные истории. Один человек рассказывает: «У меня все замечательно», а когда начинаешь разбираться, понимаешь, что он просто не умеет адекватно оценить собственную ситуацию. Другой уже через несколько месяцев возвращается обратно в отделение для взрослых в интернате.

Один наш бывший воспитанник получил жилье и живет вне интерната. Из-за заболевания ему трудно постоянно выполнять одну и ту же работу, он не может самостоятельно решать некоторые бюрократические вопросы. Но при этом он живет церковной жизнью: регулярно исповедуется и причащается, помогает в храме, ездит с молодежью в походы, старается читать духовную литературу. То есть самостоятельность здесь нельзя оценивать по принципу: «Либо человек полностью независим, либо он несамостоятелен». Иногда человеку требуется сопровождение в одной сфере, но при этом в другой он вполне способен жить очень содержательной и ответственной жизнью.

Поэтому вопрос сегодня не только в том, чтобы человек покинул интернат, а в том, какая помощь ему понадобится дальше: кому-то достаточно периодического сопровождения, а кому-то необходима постоянная поддержка на протяжении всей жизни.

Самостоятельность – это не возраст

– То есть получается замкнутый круг?

– Да. Человек выходит из интерната в большой мир, а потом возвращается обратно, потому что оказывается не готов к самостоятельной жизни. Для этого недостаточно одного желания: нужна и реальная возможность жить самостоятельно, а при тяжелых заболеваниях и выраженных нарушениях она иногда сильно ограничена или практически отсутствует.

Поэтому сегодня все больше возникает вопросов не только о детских, но и о взрослых формах сопровождаемого проживания. Есть учреждения, где люди могут находиться практически всю жизнь, от детского возраста до старости. И сейчас все острее стоит вопрос о помощи взрослым людям с тяжелыми нарушениями, деменцией и другими состояниями.

Воспитанники интерната

Это очень серьезный вызов. Если человека просто физически выпустить из интерната в 18–22 года, это еще не означает, что он стал самостоятельным.

Самостоятельность – это не возраст. Это способность, насколько позволяют возможности человека, жить среди других людей, принимать решения, отвечать за себя и выстраивать отношения. И здесь есть и психологическое, и духовное измерение.

Без веры человек лишает себя сознательной опоры на Бога

– Вы защитили кандидатскую диссертацию по психологии. Почему вас заинтересовала именно тема духовного благополучия?

– Моя диссертация называется «Индивидуально-психологические предикторы духовного благополучия личности». Если говорить совсем просто, мне было интересно понять, что позволяет человеку ощущать свою жизнь осмысленной и внутренне целостной, и как это можно исследовать научными методами.

В русскоязычной психологии духовность долгое время рассматривалась преимущественно как ценностная или мировоззренческая категория. Духовное благополучие – это уже психологический конструкт, который можно измерять. Я адаптировал для русскоязычной выборки Шкалу духовного благополучия Палутциана и Эллисона. В ней две составляющие. Религиозное благополучие – это то, как человек воспринимает свои отношения с Богом: ощущает ли близость Бога, поддержку веры. Экзистенциальное благополучие – ощущает ли он смысл и цель своей жизни, понимает ли, ради чего живет.

Поэтому человек может быть нерелигиозным и при этом иметь высокое экзистенциальное благополучие: считать свою жизнь осмысленной и быть ею удовлетворенным. Но это нельзя автоматически отождествлять с духовным благополучием в христианском смысле. Человек может субъективно считать себя вполне благополучным, однако без веры человек лишает себя сознательной опоры на Бога, молитвы и церковной жизни – той жизни в благодати, которая открывается человеку в общении с Богом и таинствах Церкви.

При этом современная наука все серьезнее относится к религиозному и духовному измерению здоровья. Исследования связывают регулярное участие в религиозной жизни традиционных конфессий с более низким риском депрессии и суицида, большим ощущением смысла и рядом других показателей благополучия. А в 2025-м году Фонд Джона Темплтона выделил Университету Джорджа Вашингтона около 2,55 миллиона долларов на проект по включению духовного здоровья и духовной помощи в клиническую практику. То есть запрос со стороны науки огромен, но светское понимание духовности не всегда включает собственно религиозное измерение.

Неоднозначный D-фактор

– Что показало ваше исследование? Есть ли какие-то неожиданные связи?

– Да. Мы изучали, в частности, связь духовного благополучия с так называемой «темной тетрадой» личности: макиавеллизмом, нарциссизмом, психопатией и садизмом. Важно понимать, что речь идет не о психиатрических диагнозах, а о личностных чертах, которые в той или иной степени могут встречаться и у людей без психиатрических диагнозов. При некоторых расстройствах личности отдельные из этих черт могут быть выражены значительно сильнее.

Сначала мы рассматривали каждую из этих черт отдельно. Однако у них есть общее «темное ядро» – так называемый D-фактор, связанный с ориентацией на собственную выгоду даже в ущерб другим и склонностью оправдывать такое поведение. Поэтому в дальнейшем мы использовали иерархический регрессионный анализ: сначала учитывали общий D-фактор, а затем смотрели, сохраняются ли у отдельных черт собственные связи с духовным благополучием.

Получился интересный результат. Само темное ядро устойчиво связано с более низким духовным благополучием. Но после статистического учета этого общего компонента у некоторых черт обнаруживаются неожиданные специфические связи. В частности, отдельные остаточные компоненты нарциссизма и психопатии в некоторых моделях оказываются положительно связаны с духовным благополучием. Это, конечно, не означает, что нарциссизм или психопатия становятся положительными качествами. Речь идет о сложной внутренней структуре этих черт и о том, что после удаления их общего «темного» компонента остаются другие психологические характеристики.

– Т.е. психопаты и люди с нарциссическим расстройством личности чувствуют себя духовно благополучными?

– Нет. Во-первых, мы исследовали не людей с психиатрическими диагнозами, а выраженность отдельных личностных черт. Во-вторых, положительная связь появляется только после того, как статистически учитывается их общее «темное ядро». Это показывает, что за одним и тем же названием могут скрываться разные психологические компоненты.

Например, уверенность в себе, эмоциональная устойчивость или низкая тревожность сами по себе не являются чем-то плохим и могут быть связаны с более высоким ощущением духовного благополучия. Проблема начинается там, где эти качества соединяются с бессердечием, эксплуатацией другого человека и готовностью причинять ему вред.

​