Моя бабушка Мария (1873–1953) – моя радость

Не офицер я, не асессор,
Я по кресту не дворянин,
Не академик, не профессор.
Я просто русский мещанин.

(А.С. Пушкин. Моя родословная)

Белов Юрий Владимирович. Про зайку-зазнайку. Бабушка и внучка, 1958

Родословная моей бабушки, Марии Сергеевны Тоболовой (в девичестве Масловой), уходит в далекое прошлое – в XVII-й век. Об этом свидетельствуют архивные исповедальные ведомости¹, которые удалось найти в Интернете. Среди ее предков были и крепостные крестьяне, и мещане.

Мария Сергеевна родилась 28 марта 1873 года в селе Петровском Московского уезда Московской губернии, в мещанской семье мелкого торговца Сергея Игнатьевича Маслова и его супруги Акилины.

Село Петровское расположено рядом с Николо-Угрешским монастырем и известно с 1521 года. Тогда оно находилось в дворцовом ведомстве. В селе в то время была деревянная церковь в честь Свв. апостолов Петра и Павла. Село было небольшим – всего 8 крестьянских дворов, одним из которых был двор Степана Маслова. Село часто переходило от одних владельцев к другим: в разное время оно было собственностью и бояр Милославских, и Нарышкиных, и дворян Демидовых, и купцов Шелапутиных.

Боярин Иван Михайлович Милославский заложил в селе каменную церковь в честь Свв. апостолов Петра и Павла взамен старой деревянной. При следующих хозяевах, Демидовых (с 1786 г.), был построен новый каменный Петропавловский храм с колокольней. При его освящении в 1805-м году прежний каменный храм был переосвящен во имя Свт. Николая Чудотворца.

Перед появлением на свет моей бабушки владелицей села была княгиня Елизавета Николаевна Чернышева, вдова генерала, героя Отечественной войны 1812 года Александра Ивановича Чернышева. В своем духовном завещании записала: «Оставляю капитал в 15 тысяч рублей серебром, проценты коего употреблять навсегда неизменно на содержание церкви Петра и Павла и богадельню на 6 кроватей».

В каменный Петропавский храм она перенесла прах мужа, который был захоронен в погребальном склепе в цокольном этаже храма.

Благочестивые жители села Петровского, в их числе и Масловы, посещали не только любимые ими свои два храма, но часто ходили и в близлежащий Николо-Угрешский монастырь, чтобы помолиться перед иконой святителя Николая.

Всего один год после своего рождения пришлось Машеньке Масловой жить с родителями: родная сестра Сергея Игнатьевича, Елизавета Игнатьевна, будучи бездетной, упросила брата отдать ей Машу на воспитание. Тот согласился, а желания во всем подчинявшейся мужу Акилины никто и не спросил.

Так Машенька оказалась у тетушки в селе Молоденки Епифанского уезда Тульской губернии. Поскольку здесь ей пришлось жить в течение 23 лет, остановимся на той атмосфере, в которой протекали ее детство, юность и молодые годы и которая наложила свой отпечаток на ее характер и взгляды. Село принадлежало графу Петру Федоровичу Самарину, тульскому губернскому предводителю дворянства, издателю, известному славянофилу. Петр Самарин участвовал в подготовке и проведении крестьянской реформы 1861 года. В ходе реформы выделил своим крестьянам гораздо большие наделы, чем указывалось в Положении от 19 февраля 1861 года. До Самарина селом владел граф Г.Р. Разумовский, который в 1803-м году построил здесь Введенскую церковь. В ясную погоду со звонницы церковной колокольни можно видеть памятник-колонну Дмитрию Донскому и русским воинам на Красном холме Куликова поля.

В прекрасной усадьбе Самарина в Молоденках стоял большой старинный, с колоннами, двухэтажный дом, к которому прилегали две террасы, уставленные цветами и редкими растениями. Близ террасы располагались изящные клумбы. К дому примыкали большой парк и фруктовый сад – это было настоящее дворянское гнездо.

Для Самариных вера была не формальностью, а стержнем жизни. Петр Федорович был председателем приходского попечительства Введенской церкви села Молоденки. В

1880-м году храм был полностью отремонтирован, а когда оказалось, что отапливать его зимой очень сложно, то граф пожертвовал собственное кирпичное здание под устройство теплой церкви, которую освятили в 1882-м году во имя Святого благоверного князя Александра Невского. Традицией для господ и крестьян было посещение храма в воскресные и праздничные дни.

С крестьянами у господ сложились патриархальные отношения. Они крестили их детей, мирили поссорившихся, оказывали помощь в беде

С крестьянами – бывшими крепостными – у господ сложились патриархальные отношения. Они были в курсе дел каждой крестьянской семьи, крестили их детей, мирили поссорившихся, оказывали помощь в беде. Петр Федорович построил на территории усадьбы школу для обучения грамоте не только крестьянских мальчиков, но и девочек.

Самарины отличались гостеприимством. У них постоянно гостили многочисленные родственники. Петр Федорович со своей супругой Анной Павловной имел обыкновение в Петров день принимать гостей. В этот день в имении проходили народные гулянья: несколько тысяч крестьян из соседних деревень стекались в усадьбу. Здесь им раздавали угощения: пряники, баранки, орехи, леденцы. Крестьянская молодежь водила хороводы, плясала под аккомпанемент гармошки, благо среди деревенских парней было много гармонистов. На большом дворе усадьбы был устроен «аттракцион». В землю вбивали высокие столбы, на верху которых прикреплялись призы – сапоги или красная рубаха. Парни по гладкому столбу взбирались за призом. На это зрелище собиралось много народа. Для гостей-дворян в этот день устраивались скачки на лошадях. Молодые родственники хозяев проводили в доме музыкальные и танцевальные вечера, разыгрывали шарады и т.д. Осенью для гостей устраивались охоты, тогда в имение приезжал охотиться сосед – граф Л.Н. Толстой.

Муж Елизаветы Игнатьевны, Алексей Ефимович Климов, служил штатным садовником у Петра Федоровича Самарина в селе Молоденки. Жизнь и быт дворовых сильно отличались от жизни крестьян, которые работали в поле. Дворовые исполняли обязанности лакеев, кучеров, поваров, слуг, садовников. Самарин считал своих дворовых чуть ли не членами семьи. Он обучал их грамоте, разрешал пользоваться господской библиотекой. Мария Сергеевна, как и ее тетушка Лиза, умела читать и писать, знала церковнославянский язык. Бабушка моя с молодости любила читать как духовную литературу, так и светскую: сочинения не только русских классиков, но и зарубежных авторов. Особенно ей нравились романы Александра Дюма. Она знала наизусть много стихов и часто их декламировала в старости, поэтому я и запомнила их. Вот одно из них:

Терпенье женщин – добродетель,
Ты помни это, дочь моя,
Мне шестьдесят – Господь свидетель,
Чего не вытерпела я!

Зато терпеньем я сумела
Достать и счастье, и покой.
О, если б в этом захотела
Ты подражать мне, ангел мой!

Высоко наше назначенье:
Терпеть, страдать и всё прощать!
За небольшое наставленье
Прости свою старушку-мать.

А вот и шуточное стихотворение о приготовлении чая²:

Раз дает мне барин чаю
И велит его сварить,
А я отроду не знаю,
Как проклятый чай варить.

Вот я взял полфунта чая,
Положил его в горшок,
На прибавку – перца, луку
И морковки корешок.

Всё поставил на таганку,
Раза два прокипятил
И для пущего эффекта
Сверху маслица подлил.

«Чай готов! Извольте кушать!» –
Снял я с барина пальто.
«Молодец! Коль будешь слушать,
Я хвалю тебя за то»...

Вижу: барин рассердился,
Меня в комнаты позвал,
В волоса мои вцепился –
И таскал меня, таскал.

«Это что за образина?
Что ты тут мне натворил?
Ах ты, сволочь, ах, скотина,
Чтобы шут тебя схватил!»

Долго думал я, старался,
Чем ему не угодил,
А потом лишь догадался,
Что я чай не посолил!

Знала моя бабуся многое из фольклора: частушки, прибаутки – наивные, говорящие о чистоте нравов русского народа, о его лёгком, почти детском юморе:

Побывал бы теперь дома,
Поглядел бы на котят.
Уезжал – были слепые,
А теперь, поди, глядят.

***

Эхма, брат Кузьма –
Парень с подковыркой,
Денег, думает, сума,
А кафтан-то – с дыркой!

***

Удивительно, Марь Димитревна:
Чай пила, а живот холодный.

***

Кабы бабе сапоги, сапоги,
Плясать пошла бы баба в три ноги, в три ноги.

***

Знать, кума пироги пекла –
Все ворота в тесте.

Жизнь бабушки в доме Климовых была сытой и беспечной. Дядя и тетя любили ее безмерно, безгранично. Бабушка рассказывала мне, как однажды ее отправили погостить к родителям, а тетушка Лиза тосковала в разлуке с ней и плакала. Бывало, заденет за куст подолом длинного платья, а ей кажется, что Машутка спряталась за кустом и шалит.

Когда Маша подросла, тетушка Лиза научила ее шить, вышивать, стряпать. До сих пор у меня хранятся полотенца, ею вышитые.

На всю жизнь бабушка запомнила случай, когда Самарин похвалил ее, но за что именно, я сейчас не помню. Он сказал ей: «Это делает тебе честь, и это мне нравится». И когда я в школе получала хорошую оценку, она обычно повторяла эту фразу.

Когда Маше исполнилось 24 года, внезапно, в возрасте 67 лет, умер дядюшка Алексей Ефимович: в жару напился ледяного кваса из погреба и этим погубил себя. Со смертью дяди исчез источник существования, и Маше пришлось поневоле подумать о замужестве. Многие к ней сватались, но женихи требовали приданое. Говорили: «300 рублей – и свадьба моя», или: «200 рублей – и свадьба ваша». Но бабушка была бесприданницей, и женихи исчезали.

Многие к ней сватались, но женихи требовали приданое. Бабушка была бесприданницей, и женихи исчезали

Наконец, нашелся такой жених, который не только не запросил деньги, но еще согласился сам справить приданое для невесты. Это был белорус (поляк?) Юлиан Михайлович Тоболов, 35 лет, мой дед. Бабушка пошла за него.

После свадьбы дедушка стал служить садовником в Молоденках, заняв место умершего Алексея Ефимовича. Петр Федорович Самарин шутил: «Ну, Маша, теперь ты совсем наша: то твой дядя у нас работал, а теперь муж».

Вскоре молодые переехали в имение Осоргиных Сергиевское в Калужской губернии, а Елизавета Игнатьевна осталась жить на прежнем месте. Видимо, Юлиан Михайлович не хотел жить вместе с тещей, ревновал к ней жену. Мария Сергеевна очень сильно переживала разлуку с любимой тетей, своей крестной. Они регулярно переписывались, иногда тетя приезжала к ним в гости. Елизавета Игнатьевна умерла в 1908-м году и была похоронена в Молоденках.

Имение Сергиевское, где Тоболовы прожили 7 лет, расположено в 30 км от Калуги. Его владельцем был Михаил Михайлович Осоргин, представитель старинного дворянского рода Осоргиных. В семье особо чтили память святой праведной Иулиании, их прародительницы. Бабушка всегда с теплом отзывалась о господах Осоргиных. Здесь у Тоболовых родились детки – Юлиан и Елена, которые, к несчастью, умерли в младенчестве. Третья беременность разрешилась рождением в 1901-м году сына Михаила. Затем рождались дочери: Ольга (1905), Мария (1910), Елизавета (1913). Брак, хотя и был заключен не по любви, оказался очень прочным. Супруги полюбили друг друга, хранили супружескую верность.

Брак, хотя и был заключен не по любви, оказался очень прочным. Супруги полюбили друг друга, хранили супружескую верность

Бабушка рассказывала мне такой случай. Однажды пришел к ним сосед – Никита Фомич Ильинич – и притворился, разыграв сердечный приступ. Дедушка тут же побежал за доктором, а сосед вдруг ожил и говорит бабушке: «Мария Сергеевна, подойдите ко мне, я вас приласкаю». На это он услышал в ответ: «Я не кошка, чтобы меня ласкать!»

Из сохранившихся документов известно, что Тоболовы прожили в Сергиевском до 1905 года, а затем переехали в имение князя Е.Н. Трубецкого в Калужском уезде, где в июле того же года у Тоболовых родилась дочь Ольга, моя мама. Крестили ее в 1906-м году. Ее крестной матерью любезно согласилась быть княгиня Вера Александровна Трубецкая, супруга князя.

Бабушка была очень скромна в своих желаниях. Иногда муж говорил ей: «Пойдем, купим тебе золотое колечко или брошку», а она отвечала: «А на что они мне?»

В 1909-м году настало время подумать о получении детьми образования, и дедушка переехал в Калугу, устроившись работать садовником в оранжерею при Сызрано-Вяземской железной дороге. Ему предоставили казенную квартиру в маленьком деревянном доме, расположенном недалеко от вокзала. Родители очень любили единственного сына Мишеньку. Юлиан Михайлович гордился тем, что Миша – гимназист Николаевской гимназии. Но в самом начале 1915 года семью постигло страшное горе: Мишенька внезапно умер, сгорел буквально за три дня – скарлатина. Ему было всего 12 лет. Это был умный, необычайно ласковый мальчик. Стесняясь открыто выражать свои чувства к матери, он часто подбрасывал ей записочки: «Неоцененная моя мамочка! Если бы ты знала, как сильно я тебя люблю!»

Семья постоянно жила у чужих людей, а им хотелось иметь собственное жилье. И в 1916-м году дедушка купил маленькое именье в Калуге, которое состояло из двух домов, один из которых был двухэтажный – низ каменный, а верх деревянный. Позади домов был фруктовый сад. При советской власти землю отрезали дважды под строительство пятиэтажек, оставив нам только небольшой участок перед домом.

Вторая половина жизни бабушки была тяжелой. Пришлось пережить три войны: Первую мировую, Гражданскую, Великую Отечественную

Вторая половина жизни бабушки была тяжелой. Пришлось пережить три войны: Первую мировую, Гражданскую, Великую Отечественную. В голодные годы разрухи – 1919–1921 – дед получал зарплату в 5 миллионов, на которые можно было купить 2 кг соли и 5 коробок спичек. С этими товаром он ехал на крыше вагона в хлебные районы, где обменивал соль и спички на хлеб. Корову Зорьку, которую все в семье любили, пришлось зарезать, так как кормить ее было нечем. Дед всё сделал для того, чтобы его дети не умерли от голода, и это ему удалось. Бабушка и в 1920-е, и в 1930-е годы обычно ела «мурцовку»: это когда в тарелку крошили хлеб, лук и заливали кипятком, добавив подсолнечного масла. Дочери выросли, у них появилась собственная личная жизнь и свои интересы. Маруся жила в Ленинграде, а Лиза – в Перемышле, где работала техником по строительству шоссейных дорог и мостов. Дедушка умер в 1929-м году от кровоизлияния в мозг. Бабушка жила в Калуге со старшей дочерью Ольгой, ее мужем Павлом Александровичем Потаповым (мамочка почему-то при регистрации брака оставила свою девичью фамилию; это же сделала позже и я) и маленькой внучкой Мариечкой.

Единственным развлечением Марии Сергеевны были поездки в Ленинград к своей средней дочери Марии, которая, окончив Ленинградский университет, училась в аспирантуре. Бабушка радовалась встрече с дочерью, благодарила за гостеприимство. Летом 1941 года Мария приехала в отпуск в Калугу, где ее застало известие о начале Великой Отечественной войны. Тогда она осталась в семье, вернуться в Ленинград ей больше не пришлось. Перевелась из Перемышля в Калугу и Елизавета. Мой отец ушел воевать.

Заходит к нам немец. А моя бабушка назло ему завела граммофон и поставила пластинку «Широка страна моя родная» – проявила патриотизм

Бабушка совсем не боялась немцев. Был такой случай. Заходит к нам немец, открывает окно и по-русски говорит: «Воздух, воздух!» А моя бабушка назло ему завела граммофон и поставила пластинку «Широка страна моя родная» – проявила патриотизм. Не знаю, понял ли тот немец намек или нет, но молча ушел. Когда немцы отступали, один из них вбежал к нам в дом и схватил валенки (на улице был мороз под 40 градусов), но бабушка отобрала у него валенки, а ведь он мог просто застрелить ее. Во время оккупации немцы развесили объявления о том, что расстреляют всю семью, если возле их дома окажется поврежденным кабель наземной связи. Бабушка хвалила жителей нашей улицы, что не нашлось ни одного негодяя, который из мести перерезал бы провод у дома своего соседа.

Наши войска освободили Калугу 30 декабря 1941 года. Менее трех месяцев продолжалась оккупация города. Мария Сергеевна часто повторяла: «Богоспасаемый град Калуга: Наполеон до нас не дошел, и немцы недолго были».

В нашем калужском доме в святом углу всегда висели иконы, перед которыми теплилась лампада

В нашем калужском доме в святом углу всегда висели иконы, перед которыми теплилась лампада. Никто из членов семьи в то богоборческое время не подвергся гонению, несмотря на то, что тетушка Лиза, моя крестная и родная тетя, работала главным инженером в Областном дорожном отделе.

Больше всего на свете я боялась потерять бабушку, хотя умом понимала, что она старенькая и может покинуть этот мир в любую минуту. Страх за нее особенно обострялся после того, как я видела чьи-либо похороны. Иногда мимо нашего дома по дороге на кладбище проезжала запряженная лошадью в черной попоне повозка, которая везла покойника. Вслед за повозкой проводить в вечную жизнь покойного шли его родственники и друзья. Увидев траурный кортеж, я в страхе бежала домой – поцеловать старенькую бабусю. Еще помню стихотворение, от которого у меня кровь стыла в жилах:

Вот скоро, скоро я уеду,
Тебя оставлю навсегда.
Сюда я больше не приеду,
Забудь, забудь скорей меня.

Забудь мой рост, мою походку,
Забудь черты моего лица...

Она имела в виду свою вечную разлуку со мной, мы обе это отлично понимали, я – по тону ее голоса и выражению лица. Перефразируя слова Евангелия, говорила мне: «Тебе должно расти, а мне умаляться». Я очень любила свою бабусю. Я до сих пор помню ее руки – бледные, старческие, с синими венами, которые я любила целовать.

Я очень любила свою бабусю. Я до сих пор помню ее руки – бледные, старческие, с синими венами, которые я любила целовать

Бабушка, выросшая в помещичьей усадьбе, переняла некоторые аристократические черты: никогда никого не осуждала и, сидя на лавочке с соседями, не принимала участия в их пересудах и сплетнях, семейные дела с посторонними людьми не обсуждала, считая это дурным тоном. Бабушка очень любила солнце и, как ребенок, радовалась ему.

И вот наступил роковой день – 31 октября 1953 года. Была уже ночь, наши спали, а мы с бабушкой читали романы. Вдруг я машинально подняла глаза от книги и вижу: бабушка медленно запрокидывает голову назад и закатывает глазки. Я в ужасе закричала, побежала в зал и грохнулась на колени перед Тихвинской иконой Божией Матери. На мои вопли выбежали из спальни мама и тети, а когда они подбежали к бабушке, она была уже мертва. Когда тети ее приподняли, чтобы уложить в горизонтальное положение, последняя порция воздуха с шумом вышла из легких. А я было обрадовалась, подумав, что она задышала.

Смерть ее была легкой, о которой она постоянно молилась: «Господи! Пошли мне, чтобы мне умереть на своих ногах, чтобы никому не быть в тягость!»

Смерть ее была легкой, о которой она постоянно молилась: «Господи! Пошли мне, чтобы мне умереть на своих ногах, чтобы никому не быть в тягость!» Отпевали ее в Никольском храме города Калуги. Все члены семьи тяжело переживали смерть матери и бабушки. Мне было тогда 15 лет, и я была в шоке. Это была первая смерть близкого человека, и я еще долгое время не могла прийти в себя. На табличке, прикрепленной к ее кресту, были написаны слова: «Ты всегда с нами, в наших сердцах, мамочка, источник радости!»

Много испытаний выпало на долю бабушки Марии Сергеевны. Она пережила три войны: Первую мировую, Гражданскую, Великую Отечественную; голод, смерть близких: трех детей (Юлиана, Елены, двенадцатилетнего Михаила) и любимого мужа. Думаю, что переживала она за дочерей Марию и Елизавету, что те не вышли замуж, не устроили свою личную жизнь, но на эту тему она никогда не заговаривала. Много горя принесла ей тяжелая болезнь старшей дочери Ольги – психическое заболевание на почве развода с мужем, моим отцом. Она иногда говорила: «Тяжелый крест достался мне на долю: терпи, страдай, притворствуй и не плачь!» Но чаще от нее можно было слышать и другое: «Всем довольна я, старушка, Бога нечего гневить!» Свои моральные принципы она привила и дочерям. Когда к моим тетушкам приходили знакомые мужчины с «лестными предложениями», они обычно им говорили: «Вы не свободны, у вас жена, дети, а посему не утруждайте больше себя визитами к нам». Сестры Тоболовы свято чтили память своих родителей, часто навещали их могилы, подавали записки в храмы об их упокоении.

И я каждое утро за утренним правилом молюсь: «Упокой, Господи, душу усопшей рабы Твоей Марии и сподоби, Многомилостивый, пребывать ей у престола Всемогущего Творца и прославлять Имя Твое святое, Отца и Сына и Святого Духа. Аминь!»