Последний дар Византии:
святитель Фотий Московский и его эпоха

Святитель Фотий Московский. Фреска Ризоположенской церкви, 1644 г. Фото: ru.wikipedia.org

В жизни каждого человека есть эпохи; Господь посылает нам разные поприща, одно сменяет другое. И нельзя, наверное, сказать, что одно лучше другого, просто – «Всему свое время» (Еккл. 3:1). Что-то должно созреть в душе в одних условиях, что-то вытравиться в иных, что-то, наоборот, успокоиться и утвердиться в третьих. Как писал прп. Варсонофий Оптинский, «Вся жизнь есть дивная тайна, известная только одному Богу. Нет в жизни случайных сцеплений обстоятельств – все промыслительно»^[1]. И во время, Ему одному ведомое, Господь убирает из нашей жизни одно и дает другое.

Так бывает в жизни человеческой, так бывает и в жизни государств, и в бытии самой Церкви. Была великая Византийская держава, целый удивительный мир, дававший свет Православия всей Вселенной, отечество святителей, преподобных, мучеников; страна, хранившая веру на земле. Ее чада шли в разные земли, проповедовали Христа, крестили, терпели гонения и «все могли о укрепляющем их Иисусе» (см.: Флп. 4:13); так появились многие поместные Церкви, и в их числе – Русская. Окраинная, огромная, которую одному Богу известно как можно не только крестить, но и просветить. Но прошло время, и именно ей суждено было принять от Византии служение самой большой и сильной Православной державы, принять в условиях очень непростых, когда еще не закончилось ордынское иго, когда весь мир смутила кажущаяся победа католиков на Ферраро-Флорентийском соборе. Но Бог дал поприще – Бог дал и силы его проходить.

Но навсегда осталась в истории и в благодарной памяти Церкви Русской ее первая эпоха – тот период, когда она была Церковью-дочерью под омофором Церкви Византийской. Непростой, конечно, это был период, много было в нем своих проблем и недостатков, интриг и гордости человеческой, но ничто не могло и не может перевесить подвиг тех, кто с чистой душой пришел в далекий северный край, чтобы принести русичам истинную веру, благолепие храмов, богословие икон, живительную силу Святого Писания, богослужения, святоотеческих трудов. Усердие и послушание двенадцати греков, строителей Успенской церкви Киево-Печерской лавры, молитвенность и самоотверженный труд Феофана Грека, мудрость и ревность о пастве митрополита Иоанна II, жертвенность святителя Феогноста, отстаивавшего перед ханом Русскую землю, невзирая даже на пытки, труды и подвиги всех, кто пришел из богатой, образованной и даже просто по климату теплой страны в наш далекий край – вот что хочется прежде всего светло помнить из той долгой, полутысячелетней эпохи.

Господь судил так, что последний правящий архиерей всея Руси, пришедший к нам из Константинополя, оказался святым человеком

Но время изменилось, и то, что было необходимо новоначальной Русской Церкви, уже никак не могло быть ей полезно, когда она окрепла, утвердилась, когда в ней самой уже явился великий прп. Сергий Радонежский и разошлись по всему Отечеству нашему его ученики, просвещая и освящая ее благодатью истинной духовной жизни. Перемены огромные и невозвратные были уже у нашего порога; выросла Русь из прежнего своего состояния и все больше становилась заложницей византийской политики. Но все же Господь судил так, что последний правящий архиерей всея Руси, пришедший к нам из Константинополя (не считая униата Исидора, пробывшего в русских пределах всего несколько месяцев), оказался святым человеком. И кроме того, в личности и судьбе его, святителя Фотия, как будто бы соединилась и выразилась вся эта первая эпоха русской церковной жизни, сложная, переменчивая и на пользу веры устрояемая.

Будущий святитель родился в городе Монемвасия в Греции и совсем молодым ушел в монастырь под руководство опытного старца Акакия. Очевидно, юный грек стремился к уединенной, строгой и молитвенно-сосредоточенной жизни и возле о. Акакия смог положить именно такое начало духовному пути. Здесь, по-видимому, инок Фотий получил опыт духовной жизни, молитвы, послушания, веры и доверия Богу, хорошо узнал и полюбил святоотеческие труды, обрел истинных единомышленников и друзей о Господе.

Но перемены приходят быстро. Сперва, правда, не очень большие: старец Акакий, которого знали и ценили в стольном граде Константинополе, поставлен был архиереем того же города Монемвасии, и в послушания его верного ученика Фотия добавились административные занятия. Так продолжалось чуть более десяти лет; Фотий хорошо усваивал не совсем, думается, желанную, но очень важную науку управления церковными делами. Но ни он сам, ни, думается, окружающие и предположить не могли, для какого дела это все ему пригодится.

Портрет Витовта из брестского августинского монастыря. Неизвестный автор, вторая половина XVII в. Прижизненные изображения великого князя литовского Витовта не сохранились

Шел 1408 год. Фотий, по поручению своего старца и митрополита, отправился в Константинополь по какому-то делу. В столице же как раз в это время царь Мануил и патриарх Матфей пытались разрешить уже два года тяготеющий вопрос о первосвятителе самой крупной митрополии Константинопольского Патриархата – Русской. После кончины свт. Киприана в 1406 году Русская кафедра вдовствовала; Литовский князь Витовт, на землях которого в тот момент находилась значительная часть русских епархий, прислал даже в столицу своего кандидата, но греки, зная очень сложные отношения католика Витовта с православным Московским князем Василием Дмитриевичем (сыном благоверного князя Димитрия Донского), отнюдь не спешили с поставлением. Князь Василий своего кандидата не предлагал, и в Константинополе прекрасно понимали, что здесь нужна фигура нейтральная, не принадлежащая ни к одной из сторон, которая могла бы постараться удовлетворить и Москву, и Литву.

В этот-то момент перед патриархом Матфеем и предстал по делам своего архиерея скромный монах Фотий из небольшого города Монемвасии; воспитанник духовно опытного старца, начитанный, умный, имеющий опыт ведения митрополичьих дел, при этом совершенно не вовлеченный до сего момента ни в какие политические интриги, тем более – в хитросплетения отношений далеких северных государей… Патриарх понял, что это тот самый человек. И совсем вскоре, 2 сентября 1408 года, состоялась архиерейская хиротония потрясенного таким поворотом жизни Фотия во митрополита Киевского и всея Руси.

Монах Фотий не имел никакого опыта собственно архипастырского служения, а теперь должен был возглавить обширнейшую митрополию

Целый год новопоставленный Русский митрополит прожил в Константинополе; неудивительно, ведь он не имел никакого опыта собственно архипастырского служения, а теперь должен был возглавить обширнейшую митрополию – нужна была хотя бы такая непродолжительная подготовка. И потом, «его поставление явилось неожиданностью не только для него самого: следовало задним числом уладить этот вопрос с великими князьями Московским и Литовским»^[2]. А положение было далеко не простым: Литва, все более склонявшаяся вслед за Польшей (на землях которой тоже были западнорусские православные епархии) к католичеству, стремилась всеми средствами оторвать своих православных русских подданных от единокровной и единоверной Руси. Одной из основных промежуточных мер было наличие собственной митрополии, отдельно западнорусской, оторванной от Москвы и через это гораздо легче подчиняемой светской власти; хотя были у литовских правителей и еще более широкие надежды – на подчинение всей Русской митрополии архиерею, подконтрольному Литве; с этой целью и посылался в Константинополь кандидат на кафедру. Непростыми были и собственно отношения великого князя Василия и правителя Литвы Витовта; хотя они и были зятем и тестем друг другу, это мало помогало делу. Святителю Фотию теперь нужно было каким-то образом суметь вопреки этим многочисленным политическим страстям сохранить нормальную церковную жизнь для всех своих многочисленных новых чад.

Прошел год без одного дня, и 1 сентября 1409 года митрополит Фотий прибыл в Киев «и на всю Роускоую землю»^[3]; в Киеве, на тот момент принадлежавшем великому княжеству Литовскому, святитель провел около полугода, стараясь наладить отношения с литовским князем Витовтом. Последнему, конечно, хотелось, чтобы митрополит всея Руси так и остался в пределах его земель, однако свт. Фотий, памятуя пример своих предшественников – святителей греков Максима и Феогноста, славян Петра, Алексия, Киприана, да и сам видя совершенно не склоняющийся к Православию, прозападный настрой Витовта, стремился на северо-восток, в Москву. Но на Литовских землях оставались очень многие чада Русской Церкви, и святитель Фотий употребил все возможные средства, чтобы его отъезд не сказался отрицательно на их положении. Объединить и укрепить Русскую митрополию можно было только вокруг православной Москвы, но западнорусские епархии, отделенные государственной границей, от этого не переставали быть частью единой митрополии, и их благо было естественной заботой святителя.

Неизвестно в точности, о чем удалось договориться свт. Фотию с Витовтом; видимо, митрополит пообещал вскоре вернуться в Киев и вообще часто навещать западные епархии. Хватку литовского князя ослабили и обстоятельства: началась война с Тевтонским орденом, и церковные дела отошли в сознании Витовта на второй план; свт. Фотий смог продолжить свой путь.

Новому митрополиту удастся продержать на своих плечах Русскую Церковь более двух десятилетий

И вот – весна. Самый день Пасхи. Святитель въезжает в Москву, отныне – место его особенных трудов, центр его второго отечества. День знаменательный и символический; новому митрополиту удастся продержать на своих плечах Русскую Церковь более двух десятилетий, и это будет время борьбы, странствий, тяжелейших потерь, каждодневных испытаний; но Господь во всех путях будет поддерживать и укреплять Своего слугу, и в конечном итоге именно он, святитель Фотий, воспитает то поколение, которое во главе с великим князем Василием Васильевичем (внуком св. князя Димитрия Донского) не смутится предательством митрополита Исидора, на Ферраро-Флорентийском соборе формально подчинившего Русь римскому папе, и сумеет стать выше привычек, страхов, сомнений и сохранить самое бесценное – верность Богу, родному Православию.

Но пока еще свт. Фотий – новый человек в незнакомой стране. Рядом с ним, правда, есть два верных друга – священник Патрикий Грек и иеромонах Пахомий Болгарин, тоже ученик старца Акакия. Оба они приехали на Русь вместе со святителем Фотием, чтобы помочь ему в его служении. А трудности начались с самых первых дней: за три с половиной года, что прошли со дня смерти свт. Киприана, митрополичье хозяйство пришло в полный упадок, многие земли и имущество тихо перешли в другие руки. К сожалению, кое-что из церковных владений присвоил даже великий князь. Святителю Фотию досталась нелегкая задача: он здесь чужой, его не знают, сейчас, как говорится, «с нуля» нужно построить взаимоотношения с новой паствой и с ее великим князем (который ведь и сам не только политическая сила, но и чадо Церкви, и за его душу все тот же митрополит Фотий попечитель), а при том – нельзя и не поднять острый вопрос, ведь дело идет не про то, насколько шикарно будет жить митрополит – роскошь и даже просто жизнь в довольстве все равно были онтологически чужды верному ученику аскета о. Акакия. Вопрос совсем в ином: присвоение того, что отдано Самому Богу, – тяжкий грех, и не воззвать к совести согрешивших священник, тем более архиерей, не может. И святитель Фотий, положась на Господа, начинает свое пребывание на кафедре с обличений, причем довольно строгих по тону – до наших дней сохранились два его письма к великому князю Василию Дмитриевичу, в которых новый митрополит упрекает главу государства за то, что он «Церковь Божию уничижил, насилствуя, взимая неподобающая»^[4], и приводил ему в пример византийских императоров и собственных его, князя Василия, предков, которые почитали Церковь.

Казалось бы, начало почти фатальное. У свт. Киприана, например, предместника свт. Фотия, отношения с великим князем Димитрием Донским не складывались годами, несмотря на весь дипломатический такт святителя и усилия великого прп. Сергия. А здесь – никому не известный грек, который, едва появившись, начинает грозно указывать великому князю и вельможам на их грехи… Но результат оказывается совершенно неожиданным: меньше чем через месяц после приезда свт. Фотия в Москву отходит в мир иной князь Серпуховский и Боровский, знаменитый герой Куликовской битвы Владимир Андреевич Храбрый, и по своему завещанию оставляет богатые угодья под Москвой (село Кудринское с деревнями)… именно этому грозному обличителю, только что приехавшему свт. Фотию. А в скором времени мы по переписке видим и тон отношений, установившихся между митрополитом и великим князем – отношения самые хорошие, и даже более того: святитель стал духовным отцом великого князя Василия. Да и про земельные пожертвования первосвятительской кафедре Василий Дмитриевич совсем не забыл. И вообще, мнение о свт. Фотии на Руси сложилось очень доброе – сразу и навсегда.

Мнение о свт. Фотии на Руси сложилось очень доброе – сразу и навсегда

Что же было такого особенного в этом скромном и искреннем монахе, неожиданно ставшем главой крупнейшей православной епархии, что помогло ему, вопреки формальной логике, стать другом тем, кого он обличал, едва познакомившись, и удержать это доброе расположение на годы и годы?

Во-первых, конечно, всесильная помощь Того, Кому он служил беззаветно всей жизнью, в любом чине и звании. А во-вторых, и сама эта беззаветность, та преданность Богу и служению Его чадам; то, как он сам жил чистой жизнью и искренне требовал того же от других; то, как он все время говорил, писал и старался не о чем-то неясном, политическом, большом и заоблачном, а о простых и необходимых для людей вещах: чтобы священники служили истово, чтобы люди сами себе не вредили, согрешая (сколько посланий написал святитель, убеждая свою паству, что неурожай и другие беды пришли, потому что сами мы жили как хотели, и прося отеческим словом обратиться к Богу с покаянием), чтобы монастыри светили миру благочестием, чтобы не притесняли православных, которые жили на западных Литовских землях… Причем в посланиях своих свт. Фотий обильно использует труды святителей Василия Великого, Григория Богослова, Иоанна Златоуста, блаженного Феофилакта Болгарского, святителя Фотия Константинопольского и другие святоотеческие тексты^[5].

И все это – не спокойная деятельность из митрополичьих покоев, а постоянные поездки, опасности, труды. В первое же лето на Руси святитель лишился одного из своих ближайших друзей и сам едва не погиб, когда во время поездки свт. Фотия во Владимир город неожиданно захватил отряд ордынского царевича Талыча. Сам митрополит спасся чудом, выехав по делам в Сенеж на Святом озере перед самой бедой. Но во Владимире остался священник Патрикий Грек, один из двух соратников, приехавших со святителем на Русь. Отец Патрикий, митрополичий ключарь, был тут же схвачен врагами, жадными до наживы: они знали, что священник спрятал где-то в городе митрополичью ризницу. Угрозы не подействовали, и ордынцы стали жестоко пытать отца Патрикия, но он молчал. В бессильной ярости враги замучили до смерти его, священника, не согласившегося отдать на поругание то, что употребляется при совершении службы Самому Богу…

Можно представить себе, какое впечатление произвели события эти на свт. Фотия. Были там, думается, и боль, и благоговение перед мученическим подвигом; но страха точно не было – понимая, что сам он едва избежал такой же участи, прожив какое-то время в лесах, скрываясь от искавших его врагов, святитель Фотий без всяких сомнений продолжил свои первосвятительские поездки. Это было необходимо для блага вверенных его попечению душ, и никакие опасности не могли его остановить; может быть, даже наоборот – стойкость отца Патрикия только утвердила новоначального митрополита на его самоотверженном пути.

Митрополит Фотий у Витовта. Лицевой летописный свод, 1568 г.

Итак, Тверь, поставление нового Тверского архиерея; затем Киев, Луцк, Галич. В западных епархиях святитель пробыл более года, но затем снова возвратился в Москву; Витовт Литовский по-прежнему не подавал надежд к обращению в Православие, и объединить усилия митрополит всея Руси мог только с Московским великим князем.

Но такое развитие событий окончательно разочаровало и самого Витовта: поняв, что свт. Фотий утвердился в Москве и переманить его на свою сторону не получилось, Литовский князь резко повел ситуацию к разрыву. Сперва на сейме в Городло были утверждены и расширены права католической знати; митрополит Фотий, чувствуя, что обстановка накаляется, через год с небольшим снова поехал в западные епархии, но во время пребывания в Гродно был ограблен и изгнан – как сообщает летопись, «Витофтъ же не пусти его, но грабивъ его, възврати къ Москве»^[6]. Вскоре после этого Литовский князь запретил митрополиту въезжать в пределы Литовского государства, заставил западных православных епископов написать свт. Фотию, что они выходят из подчинения ему, поскольку он, Фотий, поставлен в Константинополе якобы за деньги, а не по правде. Вместо законного митрополита Собором епископов великого княжества Литовского был избран болгарин Григорий Цамблак. Глубоко опечаленный митрополит пытался воззвать к справедливости, посылал окружную грамоту к Литовским епископам, духовенству и мирянам, писал и в Константинополь; патриархия подтвердила законность митрополита Фотия и осудила поставление Григория, но Витовт упорствовал. Святителю поневоле пришлось временно ограничить свои действия московскими землями; но он и здесь старался сделать все возможное для всех своих чад: например, в грамоте его к псковичам от 9 сентября 1416 года, среди прочих архипастырских наставлений, есть и указание принимать тех православных, кто бежал из Литовских земель от «церковного мятежа»^[7].

Полвека терзавшая северо-запад Руси ересь стригольников после времени святителя Фотия практически полностью исчезла

Впрочем, и сами псковичи (равно как и новгородцы) сильно беспокоили митрополита: будучи жителями самых западных земель Руси, они по необходимости более других сообщались с инославными европейцами; а ведь капля камень точит, и много значит для души человеческой круг ее общения. Для Пскова и Новгорода эти условия к последней четверти XIV века вылились в ересь стригольников, отрицавших духовенство как потерявшее благодать. Много усилий положил святитель Фотий, чтобы привести в порядок церковную жизнь в этих городах, вырабатывал способы борьбы с ересью (он очень надеялся на обращение еретиков, поэтому просил, пока возможно, действовать уговорами, только в крайних случаях прибегать к мерам прещения и ни в коем случае не казнить смертно). Но не меньшее внимание уделял свт. Фотий и порядку в епархиях; человек начитанный в святоотеческих трудах, он прекрасно понимал, насколько важно внимательно и соблюдать внешний церковный устав, и следить внутренне за собственным сердцем. Тем более что в условиях распространения лжеучения любой грех, тем более в лицах духовного сословия – это и вред себе, и соблазн окружающим. Внимательное совершение церковных служб, соблюдение постов, служение духовника, монастырская жизнь, общежительный устав и такие вроде бы второстепенные вещи, как благоговейно проводимый ремонт церковных зданий, – все это темы очень частых посланий митрополита Фотия в Новгород и Псков. И факт остается фактом – полвека терзавшая северо-запад Руси ересь после времени святителя Фотия практически полностью исчезла.

Через некоторое время, уже после кончины незаконного митрополита Григория, пошла на спад и церковная смута в Литве. Витовт, так и не сумевший через своего ставленника ни продвинуться в диалоге православных с Римом, ни хотя бы добиться признания отдельной Литовской церкви Константинопольским патриархом, пошел на компромисс, встретился с митрополитом Фотием (все-таки он ведь был греком, а не московским ставленником, что снова помогло объединить Церковь) и согласился допустить святителя к управлению западными епархиями. Святитель возобновил частые поездки в западнорусские города – мы видим его в литовских пределах и в 1420, и в 1422 году; в последний раз митрополит Фотий побывал там за несколько месяцев до кончины, в августе-октябре 1430 года.

В последние годы жизни святителю Фотию довелось завершить одно из важнейших дел своих святых предместников – первосвятителей Московских Петра, Феогноста, Алексия и Киприана и очень символично поставить последнюю точку в становлении Православного Русского государства. Дело было в том, что после кончины великого князя Василия Дмитриевича его наследник, князь Василий Васильевич, был еще ребенком, и, апеллируя к старому обычаю престолонаследия, права на великое княжение, как старший в семье, предъявил его дядя – князь Юрий Звенигородский; в какой-то мере он был прав, не один век престол на Руси передавался от отца – старшему сыну, потом среднему и прочим, и лишь потом – старшему внуку. Но именно эта сложная система столько раз провоцировала княжеские усобицы, и последние поколения отошли от нее; возврат к такой старине был чреват только новыми бедами. А распря назревала серьезная: обе стороны уже начали собирать войско…

Митрополит Фотий узнает о смерти Витовта. Лицевой летописный свод, 1568 г.

Выбор судьбоносного пути, как многажды в нашей истории, оказался за первосвятителем всея Руси. Митрополит Фотий знал, что за Московским княжеским домом стоит единство Руси, а старый обычай вернет старые беды; знал, что ему, митрополиту, умирающий великий князь Василий Дмитриевич поручил своего сына; знал, что князь Юрий в ссоре с Витовтом Литовским, с которым только-только наладились отношения, а юный Василий Васильевич все-таки Витовту внук по матери. Знал святитель и то, что взрослый князь сможет управлять государством сам, а митрополиту останутся церковные дела, спокойствие и почет, а при малолетнем князе вся тяжесть управления ляжет на его, свт. Фотия, старческие плечи. Но о себе митрополит не думал никогда: для вверенных ему Богом людей лучше Московские князья, и он выбирает их.

Гонцы, посланные для переговоров, ничего не добились. Пришлось владыке ездить лично к князю Юрию Звенигородскому – но тоже безрезультатно; святитель уехал, не дав непокорному князю и его городу своего благословения, и тут в городе неожиданно начался мор. Юрий нагнал митрополита и смягчил свои требования: пусть спор решится… в Орде. Митрополит согласился, завязал переговоры с ханом; здесь, по счастью, помог делу Витовт, и великим князем стал Василий Васильевич.

Свидригайло Ольгердович и Владислав Ягайло отпускают митрополита Фотия в Москву. Лицевой летописный свод, 1568 г.

Поэтому последние годы жизни святителя Фотия прошли в двойных заботах; как когда-то святитель Алексий растил юного великого князя Димитрия Донского, так теперь святитель Фотий пестовал и наставлял его внука. Но при этом церковные дела велись по-прежнему энергично и четко: митрополит ездил по епархиям сам и писал послания, составлял сборник в помощь духовенству, наставлял, поддерживал, молился. Многое приходилось теперь совмещать. Например, в последнюю поездку в Литву святитель отправился вместе с юным великим князем Василием; вместе они встретились и с находившимся у порога жизни Витовтом, и – после его смерти – с новым правителем Литвы, Свидригайлом Ольгердовичем и его братом, польским королем Владиславом Ягайлом.

Но молодой князь был уже почти взрослым, а святителя Фотия, много лет без остатка отдававшего себя служению Богу и людям, ждало иное Царство. Чуть более чем за год до кончины митрополиту было видение, и он, извещенный, что час его близок, составил Духовную грамоту, в которой давал последние наставления своему воспитаннику и просил позаботиться о верно служивших ему слугах; а в самом начале лета 1431 года почил о Господе.