Московское детство Достоевского

Федор Достоевский в детстве. Фото: culture.ru

Если выйти со станции метро Достоевская в Москве, то сразу же за огромным, опоясанным колоннами Театром Российской армии потянется вверх небольшая старинная улица, которая называлась раньше Божедомкой. Название такое происходило от находившегося в этих местах «Убогого дома» – особого погоста, где захоранивали тела бездомных и неопознанных.

А сейчас она носит имя одного из величайших людей, русского гения, оказавшего огромное влияние не только на психологическую и философскую литературу, но и на всю мировую культуру в целом, и первое здание на углу – тот самый флигель знаменитой Мариинской больницы для бедных, в котором и появился на свет Божий он – второй сын скромного больничного ординатора, сделавший впоследствии фамилию своего рода известной во всех уголках земли.

На фасаде никакой таблички не видно, или я ее проглядела, но возле полуотворенных кованых ворот – стайка девочек-подростков: что-то озабоченно обсуждают и торопливо листают тетрадки.

– Девочки, это музей?

– Музей? Нет, он, кажется, где-то в другом месте. А здесь медучреждение, мы тут зачеты сдаем… Впрочем, узнайте у кого-нибудь внутри…

За Театром Российской армии тянется вверх небольшая улица, которая раньше называлась Божедомкой, а сейчас носит имя одного из величайших писателей

Юношеская толпа, охваченная тем нервно-оживленным предэкзаменационным настроением, которое ни с чем не спутать, вносит меня на крылечко, затем – в узкий коридорчик с полукруглыми низкими сводами и строгими белыми дверьми по обеим сторонам. Внутри все давно перестроено, и никто уже не может сказать, где была та комната, в которой стояла та самая колыбель… Да и попасть сюда «с улицы» проблематично – мне просто повезло ненароком затеряться в толпе студентов и оказаться в стенах, слышавших первый крик младенца, которого назовут потом пророком России…

А сам музей находится в противоположном флигеле – слева от великолепного здания Мариинской больницы, основанной в 1803 году императрицей Марией Федоровной, матерью Александра I. На собранные к тому времени солидные благотворительные суммы, она предложила открыть в обеих столицах две хорошие бесплатные больницы для бедного люда.

«Оказывать безвозмездно врачебное пособие всякого состояния, пола и возраста и всякой нации бедным и неимущим больным», – повелела императрица, приложив к записке устав, смету, штатное расписание.

Так на незастроенном пустыре Божедомки появилось поистине роскошное строение усадебно-дворцового типа, которое и сейчас поражает своей грандиозностью, соединенной с классическим ампирным изяществом. Были также освящены две церкви: при женском отделении – Тихвинской иконы Божией Матери, а при мужском – апостолов Петра и Павла.

Дела велись отменно: медицинский персонал состоял из лучших врачей и сестер, консультантами значились знаменитейшие специалисты, приезжавшие по вызову, и достаточно одной детали, подтверждающей факт того, что в Европе больница вскоре была признана «выдающейся среди заведений подобного рода»: именно здесь изобрели «антонов огонь», средство для борьбы с гангреной. В бытовом плане также все соответствовало пожеланиям царственной патронессы: имелись свои прачечные, сушильни, огород, собственная конюшня для выездов к болящим на дом; каждую койку снабдили колокольчиком на шнурке, чтобы больной мог в любое время вызвать персонал. Территорию украшали многочисленные цветники, садовые скамейки с фонарями и обширная лужайка, выполнявшая, к тому же, роль естественного противоинфекционного барьера на черте с улицей.

Михаил Андреевич Достоевский, отец писателя

Кстати сказать, когда в 1812 году Москва оказалась оккупирована, то французы, оценив высокий уровень лечебницы, выгнали оттуда почти всех больных и разместили собственных раненых. Врачеватели продолжали исполнять свой долг, но от жалования отказались.

И вот в штат такого необычного заведения был зачислен в 1821 году довольно молодой еще Михаил Андреевич Достоевский. Семейству нового доктора выделили маленькую квартирку в южном флигеле, где 30 октября (11 ноября) того же года и родился его второй ребенок. В церковных книгах больничного храма осталась запись:

«Родился младенец, в доме больницы бедных, у штаб-лекаря Михаила Андреича Достоевского, – сын Федор. Молитвовал священник Василий Ильин, при нем был дьячок Герасим Иванов».

4 ноября новорожденного окрестили – в честь святого воина-великомученика Феодора Тирона и в память о деде Федоре Нечаеве.

Здесь имеет смысл обратиться к тому, откуда же, собственно, пошел род Достоевских, хотя исторических сведений имеется совсем немного, да и те довольно противоречивы. Сам Федор Михайлович оказался на удивление равнодушным в отношении этого вопроса: он не знал, как утверждают, даже отчества своего деда и девичьей фамилии бабушки. Руководствовался, возможно, словами Священного Писания: «Не занимайтесь баснями и родословиями бесконечными, которые производят больше споры, нежели Божие назидание в вере» (1 Тим. 1: 4); «Глупых же состязаний и родословий, и споров и распрей о законе удаляйся, ибо они бесполезны и суетны» (Тит. 3: 9). А также помнил о Мелхиседеке, царе мира, который предстает «без отца, без матери, без родословия, не имеющий ни начала дней, ни конца жизни» (Евр. 7: 3).

4 ноября новорожденного окрестили в честь святого воина-великомученика Феодора Тирона и в память о деде Федоре Нечаеве

Но исследователи-литературоведы – люди любопытные и большинство из них сходятся на том, что происходит род Достоевских от шляхтичей, получивших российское дворянство после раздела Речи Посполитой. А первые упоминания относятся к «жалованной грамоте» 1506 года, где говорится, что Пинский князь Федор Ярославич передает боярину Данилу Ртищеву в вечное пользование имение в селе Достоево Пинского уезда Минской губернии, отчего те бояре и стали впредь именоваться Достоевскими. Само же название села связано будто бы с древнеславянским «достой, достойник, достойный царской службы» и образовано, быть может, от имени или прозвища основателя села. Вероятно, это действительно был человек выдающийся.

К середине XVI века Достоевские оказываются и на польских землях. Исторические документы гласят, что у князя Андрея Курбского, служившего в то время польскому королю, имелся некий помощник по юридической части «пан Федор Достоевский», которого определяют как внука Данилы Ртищева.

А пинская ветвь Достоевских перебирается во второй половине XVII века в Малороссию. Достоверно известно, что отец писателя Михаил Андреевич родился в селе Войтовцы близ Винницы, в семье униатского священника (перешедшего затем в Православие), сына мелкопоместного шляхтича. Окончил семинарию при Шаргородском Николаевском монастыре, а осенью 1809 года успешно сдал экзамены в московскую Императорскую Медико-хирургическую военную академию. Александр I издал тогда указ об определении в академию дополнительно 120 человек из духовных школ, и сын сельского священника был признан достойным «первого учебного заведения Империи». По неизвестным причинам связь с прежними местами прервалась навсегда, и Федор Михайлович никогда не знал ни одного из многочисленных родственников по линии отца.

Во время войны с Наполеоном молодой Михаил Достоевский уже «пользовал больных и раненых» в столичном войсковом лазарете (на его долю достался период самых тяжелых сражений), дважды оказывался в зоне военных действий в Верейском уезде ради «прекращения свирепствовавшей там повальной болезни», затем находился при Бородинском пехотном полку, получив за все это время беспрецедентный практический опыт и два отличительных аттестата, а затем снова был возвращен в московский госпиталь.

«Где наши лучшие люди? Всплывут во время опасности»… «В сущности, эти “лучшие люди” ясны и видны с первого взгляда: “лучший человек” по представлению народному – это тот, который не преклонился перед материальным соблазном, тот, который ищет неустанно работы на дело Божие, любит правду и, когда надо, встает служить ей, бросая дом и семью и жертвуя жизнию».

Есть все основания считать, что в своем «Дневнике писателя» под «лучшими людьми» Федор Михайлович вполне мог подразумевать в том числе и своего отца…

Время было создавать семью, и штаб-лекарь госпиталя Маслович, отметив своего коллегу Достоевского как «доброго и хорошего человека», решил познакомить его со своей родственницей, двадцатилетней девицей Марией Нечаевой, купеческой дочерью. Предприятие оказалось успешным, последовало предложение руки, и в 1820 году Михаил и Мария обвенчались. В браке родилось восемь детей, три сына и четыре дочери, одна из которых скончалась вскоре после рождения.

Московская ветвь предков Достоевского, включающая сведения о пяти поколениях, впечатляет обилием священнослужителей

«Я происходил из семейства русского и благочестивого», – писал в зрелые годы Федор Михайлович, и тут уместно будет заметить, что московская ветвь предков Достоевского, включающая сведения о пяти поколениях, впечатляет обилием священнослужителей.

Прапрапрадед по линии матери Иван Григорьев в1690-х годах служил протоиереем Большого Кремлевского Успенского собора. Его брат Андрей Григорьев упоминается до 1720 года как священник церкви св. Николая в Котельниках. Федор Андреев в 1738–1740 годах – также священник этой церкви; в течение двух десятилетий был иереем и его сын Михаил Федоров. Петр Андреев, умерший в 1793 году, был протодиаконом Большого Успенского собора в Кремле. И это только по сохранившимся данным.

Мариинская больница. Фото: mos.ru

В конце 1820 года Михаил Достоевский уволился из госпиталя и поступил на работу в Мариинскую больницу. Объяснялось это необходимостью надежнее обосноваться в Москве и не зависеть от превратностей военной службы. Переселяясь на Божедомку, Достоевские уже ожидали к концу осени второго ребенка.

Божедомка стала началом познания бытия – таинственного, сложного, радостного, драматического. Здесь, в ореоле больницы для бедных, будущему великому художнику-философу, исследователю мира и человека, впервые открылись тайны жизни и смерти, плоти и духа.

Сама же Москва заронила в сердце подрастающего Феди ощущение полноты человеческого существования, его неоспоримой значимости и красоты. Здесь провел он 15 детских лет, почти четверть своей жизни, ощутив тот национальный дух, ту твердую почву, которую назовет потом единственной основой русской цивилизации.

А с храмом апостолов Петра и Павла, его первой приходской церковью, было связано самое раннее впечатление – двухлетний мальчик, которого поднесла к Причастию мать, увидел, как голубок пролетел над головой из одного окна в другое. Запечатлелось также в памяти, как он, научаемый матерью, вставал на коленки перед иконами и читал на сон грядущий: «Все упование, Господи, на Тебя возлагаю. Матерь Божия, сохрани мя под кровом Твоим». Молитва эта осталась любимой навсегда, и затем Федор Михайлович напутствовал ею уже своих детей.

Мария Федоровна Достоевская (урожд. Нечаева), мать писателя

Первые десять лет семейной жизни выдались вполне благополучными: Михаил Андреевич продвигался по службе, его семейство росло, и уже с рождением старших сыновей он пребывал в мечтаниях и надеждах дать им хорошее образование, что во многом и сбылось. У матери имелись богатые родственники, купцы-миллионщики Куманины, принимавшие большое участие в жизни семьи.

«Крестные Куманины жили на Ордынке, в большом доме, – писал в своих мемуарах младший брат Достоевского Андрей. – Большой, скучный дом с бестолковой внутренней планировкой – следы неоднократных перестроек старинного куманинского особняка – богато, но безвкусно убранный. Мария Федоровна, мать моя, часто навещала в этом доме сестру. Иногда в этих поездках ее сопровождали и мы, ее дети».

С помощью Куманиных оплачивалась также их учеба. Первоначальное образование все дети получали дома: грамоте обучала матушка по сборнику историй Ветхого и Нового Завета, латыни – самолично строгий отец, прерывая порой уроки окриками в адрес «ленивцев»… Из Екатерининского института приходили нанятые учителя: преподаватель французского языка и диакон, впечатлявший детей рассказами о создании мира, Всемирном потопе и приключениях Иосифа Прекрасного. А в 12-летнем возрасте Федора и старшего на год Михаила поместили в знаменитый «благородный пансион Сушара», затем три года братья находились в старейшем московском пансионе Чермака на Новой Басманной, где преподавали самые известные педагоги и ученые того времени. Один из однокашников так вспоминал о Федоре Достоевском:

«Это был серьезный задумчивый мальчик, белокурый, с бледным лицом. Его мало занимали игры: во время рекреаций он не оставлял почти книг, проводя остальную часть свободного времени в разговорах со старшими воспитанниками».

Двоюродный дед Василий Михайлович Котельницкий, бездетный профессор университета, тоже проявлял к своим внучатым племянникам неподдельную заботу и участие.

Он «кажется, поставил родителям в обязательство, – вспоминал А. М. Достоевский, – чтобы во время праздников и Масленицы мы все приходили к нему на целый день».

И далее:

«Каждую Пасху мы, трое старших братьев, в заранее назначенный дедушкою день обязаны были являться к нему на обед. Родители без боязни отпускали нас, зная, что дедушка хорошо досмотрит за нами, и вот, после раннего обеда, часу во втором дня, дедушка, забрав нас, отправлялся в балаганы. Праздничные балаганы в то время постоянно устраивались “под Новинским” напротив окон дедушкиного дома. Обойдя все балаганы и показав нам различных паяцов, клоунов, силачей и прочих балагановых Петрушек и комедиантов, дедушка, усталый, возвращался с нами домой; там нас дожидалась уже коляска от родителей, и мы, распростившись с дедушкой, отъезжали домой, полные самых разнообразных впечатлений, и долгое время, подражая комедиантам, представляли по-своему различные комедии».

Интеллектуал, «личность недюжинная», круг сослуживцев которого по Синодальной типографии долгие годы состоял людей незаурядных, обладавших высокой культурой, дедушка-профессор развлекал внуков не только гуляньями и балаганами, но водил и в театры, народные и классические.

«Десяти лет от роду я видел в Москве представления “Разбойников” Шиллера с Мочаловым и уверяю вас, что сильнейшее впечатление, которое я вынес тогда, подействовало на мою духовную сторону очень плодотворно», – писал впоследствии Федор Михайлович.

Ближнее окружение семьи составляли люди неординарные

На протяжении трех десятков лет являясь членом нескольких ученых сообществ, Котельницкий был знаком со многими светилами российской исторической науки, начиная с Карамзина, и, будучи человеком красноречивейшим, острословом, делился, без сомнения, с Достоевскими своими наблюдениями и впечатлениями. Ближнее окружение семьи вообще составляли люди неординарные: учитель словесности Билевич – друг Гоголя; дальний родственник художник Попов, создавший прекрасные портреты родителей, которые и сейчас висят в музее; дядя Михаил Федорович – виртуозный мастер игры на гитаре, охотно игравший дуэтом с сестрой Марией Федоровной и певший романсы и песни.

Часто бывали всем семейством в Кремле:

«Каждый раз посещение Кремля и соборов московских было для меня чем-то торжественным. У других, может быть, не было такого рода воспоминаний, как у меня…»

Ежегодно ездили в лавру:

«У Троицы проводили два дня, посещали все церковные службы, и, накупив игрушек… возвращались домой, употребив на все путешествие дней 5–6».

Усадьба Даровое. Фото: museumzaraysk.ru

В неказистом подмосковном имении Даровое, которое отец купил с большим трудом, не рассчитывая на надежность казенной московской квартиры, Федя на протяжении четырех лет проводил с братьями и сестрами счастливое летнее время, открывая для себя непритязательный уклад русской деревни. Впервые обратил внимание на жизнь обычного русского человека, «мужика», и сохранил эти впечатления до конца дней. Хотя и собственных родителей он не воспринимал такими уж оторванными от «обычной» жизни: «Отец и мать мои были люди небогатые и трудящиеся»…

«Наше небольшое имение – сельцо Даровое в Тульской губернии Каширского уезда, в 150 верстах от Москвы. Это маленькое и незамечательное место оставило во мне самое глубокое и сильное впечатление на всю потом жизнь… Местность в нашей деревне была очень приятная и живописная. Маленький плетневый, связанный глиною на манер южных построек, флигелек для нашего приезда состоял из трех небольших комнаток и был расположен в липовой роще, довольно большой и тенистой. Роща эта через небольшое поле примыкала к березовому леску, очень густому и с довольно мрачною и дикою местностью, изрытою оврагами. Лесок этот назывался Брыково. В семье его называли Фединою рощею».

А казенная квартирка в нижнем этаже левого флигеля, куда переехала семья через два года после рождения Федора и где росли все дети, тоже не отличалась роскошью. Как деликатно отмечал брат Андрей, «не все члены семейства имели удобное помещение».

Попадая в музей, сразу же получаешь впечатление от «детской» – тесного полутемного уголка, отделенного от передней тонкой дощатой перегородкой. Дневной свет проникает, собственно, только через дверь в переднюю, где есть окно. Здесь, на сундуках, постилали старшим сыновьям на ночь – обычная практика того времени. А днем нянечки кормили тут обедом самых младших, которых нельзя было еще сажать за общий стол.

Следующая комната называлась залом: крашеные стены, изразцовые печи, белые коленкоровые шторы на окнах, скромная мебель красного дерева; два ломберных стола, служившие старшим братьям для занятий, обеденный стол в окружении пары десятков березовых стульев с зелеными сафьяновыми подушками на них.

Затем еще одна комната поменьше, гостиная: диван, несколько кресел, шифоньер и книжный шкаф, туалетный столик матери, бронзовые канделябры. От гостиной такой же дощатой стенкой отгорожено помещение для родительской спальни. В спальне – кровати родителей, рукомойник, сундуки с одеждой. Тут же помещались колыбели для младенцев. Сестре Варваре на ночь устраивали постель в гостиной на диване.

Все жилые и подсобные помещения имели, таким образом, двойное-тройное назначение: в зале играли дети, не имевшие отдельных комнат; там же семья обедала и чаевничала; в гостиной мать и сестрица Варенька занимались рукоделием, где-нибудь присаживался отец, чтобы писать свои рецепты в больничные «скорбные листы».

Алена Фроловна, няня писателя

А ведь были еще и нянюшка Алена Фроловна, и кормилица, и горничная, ютившиеся в каких-то темных закутках. Были кухарка и прачка (впрочем, на кухне, куда попадали через холодные чистые сени, имелись возле русской печи просторные полати).

О няне Достоевский благодарно писал:

«Всех она нас, детей, взрастила и выходила. Была она тогда лет сорока пяти, характера ясного, веселого, и всегда нам рассказывала такие славные сказки!»

Раза два в год навещали своих питомцев бывшие деревенские кормилицы Дарья, Катерина, Лукерья, – и в зале начиналось чудесное.

«Усаживаемся, – вспоминал Андрей Михайлович, – все в темноте на стульях, и тут-то начинается рассказывание сказок. Это удовольствие продолжается часа по три, по четыре, рассказы передавались почти шепотом, чтобы не мешать родителям. Тишина такая, что слышен скрип отцовского пера. И каких только сказок мы не слыхивали, и названий теперь всех не припомню; тут были и про “Жар-птицу”, и про “Алешу Поповича”, и про “Синюю бороду”, и про многое другое. Помню только, что некоторые сказки были для нас очень страшными».

Но самое настоящее счастье наступало, когда принимались читать отец или мать. Главной семейной сокровищницей, уж младших Достоевских точно, являлся книжный шкаф, «библиотека», а «диамантом» его – «История государства Российского».

«Мне было всего лишь десять лет, когда я уже знал почти все главные эпизоды русской истории из Карамзина, которого вслух по вечерам нам читал отец», – запомнилось юному Федору.

«История государства Российского» была для Феди настольной книгой, которую он читал всегда, когда «не было чего-то новенького»

Брат Андрей добавлял, что «История» была для Феди настольной книгой, которую он читал всегда, когда «не было чего-то новенького». А «новенькое» появлялось часто, поскольку Достоевские выписывали в том числе журнал «Библиотека для чтения», так что дети рано узнали и биографию Ломоносова, написанную Полевым, и оды Державина, и переводы Жуковского, и «Письма русского путешественника» вкупе с «Бедной Лизой» и «Марфой Посадницей» Карамзина, и прозу Пушкина, и тогдашних «модных» романистов Загоскина, Лажечникова, Бегичева, и сказки Казака Луганского (Владимира Даля). В журнале публиковались и зарубежные новинки, рано познакомившие будущего писателя с Бальзаком, Гюго, Жорж Санд, другими знаменитыми иностранными авторами.

«В долгие зимние вечера, – вспоминал Федор Михайлович, – за неумением грамоте, слушал, разиня рот и замирая от восторга и ужаса, как родители читали на сон грядущий романы Радклиф, от которых я потом бредил во сне в лихорадке».

«С романов Радклиф, которые я читал еще восьми лет, разные Альфонсы, Катарины и Лючии въелись в мою голову. А дон Педрами и доньями Кларами еще и до сих пор брежу».

В купеческо-дворянской семье вполне уживались и строгие православные традиции, и стремление к высокой культуре, и сентиментализм эпохи…

Но главная книга, по которой все братья и сестры учились читать всерьез, была одна и та же: «Сто четыре Священные Истории Ветхого и Нового Завета» на русском языке с литографиями. Через всю жизнь пронес писатель великую библейскую историю о муже, «удалявшемся от зла»:

«Читаю книгу Иова, и она приводит меня в болезненный восторг; бросаю читать и хожу по часу в комнате, чуть не плача… – писал он жене в 1875 году. – Эта книга, Аня, странно это – одна из первых, которая поразила меня в жизни, я был еще тогда почти младенцем!»

Детей действительно начинали образовывать очень рано. Достоевский помнил, что его усаживали за книжку еще четырехлетним, а ему было так непросто оставаться на одном месте – кругом ведь так много интересного, особенно за порогом дома, и особенно в весеннюю, летнюю пору!

«Брат Федор, – замечал Андрей Михайлович, – был во всех проявлениях своих настоящий огонь… слишком горяч, энергично отстаивал свои убеждения и вообще был довольно резок на слова. При таких проявлениях со стороны брата папенька неоднократно говаривал: “Эй, Федя, уймись, несдобровать тебе… быть тебе под красной шапкой!”»

Андрей Михайлович Достоевский

Слова эти являлись не нравоучением и ни в коем случае не «пророческим» предположением, а скорее предостережением, желанием немного пригасить «огненный» характер сына, урезонить пыл.

Отец был «чрезвычайно внимателен в наблюдении за нравственностию детей, и в особенности относительно старших братьев, когда они сделались уже юношами, – писал Андрей Михайлович. – Я не помню ни одного случая, когда бы братья вышли куда-нибудь одни: это считалось отцом за неприличное, между тем как к концу пребывания братьев в родительском доме старшему было почти уже семнадцать, а брату Федору почти шестнадцать. В пансион они всегда ездили на своих лошадях и точно так же и возвращались. Родители наши были отнюдь не скупы – скорее даже тороваты; но, вероятно, по тогдашним понятиям, считалось тоже за неприличное, чтобы молодые люди имели свои, хотя маленькие, карманные деньги. Я не помню, чтобы братья имели в своем распоряжении хотя несколько мелких монет, и, вероятно, они ознакомились с деньгами только тогда, когда отец оставил их в Петербурге».

Впоследствии сам писатель признавался биографу:

«По старшинству я родился вторым, был прыток, любознателен, настойчив в этой любознательности, прямо-таки надоедлив – и даровит. Года в три, что ли, выдумал слагать сказки, да еще мудреные, пожалуй, замысловатые, либо страшные, либо с оттенком шутливости. Я их запоминал…»

А на склоне лет напишет брату Андрею:

«Заметь себе и проникнись тем, что идея непременного и высшего стремления в лучшие люди (в буквальном, самом высшем смысле слова) была основною идеей и отца и матери наших, несмотря на все уклонения».

Это указывает на то, что Достоевский вовсе не был обижен на родителей за их строгое воспитание, как принято почему-то считать, хотя и отмечал некоторый излишек строгости, эти самые «уклонения». Но, опять же, понимал, из чего это исходило: из большой любви родителей к детям и страха за их будущность.

«С тех пор, как я себя помню, я помню любовь ко мне родителей», – светло и признательно писал Достоевский много лет спустя.

Андрей Михайлович удостоверяет:

«Это было не так давно, а именно в конце 70-х годов. Я как-то разговорился с ним о нашем давно прошедшем и упомянул об отце. Брат мгновенно воодушевился, схватил меня за руку повыше локтя (обыкновенная его привычка, когда он говорил по душе) и горячо высказал: “Да знаешь ли, брат, ведь это были люди передовые, и в настоящую минуту они были бы передовыми!.. А уж такими семьянинами, такими отцами… нам с тобою не быть, брат”».

И старший Михаил писал отцу в 1838 году:

«Папенька! Как мне благодарить Вас за то воспитание, которое Вы мне дали! Как сладко, как отрадно задуматься над Шекспиром, Шиллером, Гете! Чем оценить эти мгновения!»

Похоже, определение Достоевским родителей как «передовых людей» значило не что иное, как новый взгляд отца и матери на воспитание, даже в ущерб себе (то есть некую отстраненность от детей ради строгих правил, способствующих их лучшей будущности).

Да, дети росли в рамках требовательного домашнего порядка и отгороженными от внешних влияний – пресекались не только знакомства в больничном саду, но и общение со сверстниками: «из товарищей к братьям не ходил никто». Отец действительно ограничивал свободу сыновей, контролировал их жизнь, заставлял учить «ненавистную» латынь, считая это организующим фактором, причем сам вел эти уроки.

«Братья, занимаясь нередко по часу и более, не смели не только сесть, но даже облокотиться на стол… Братья очень боялись этих уроков, происходивших всегда по вечерам. Отец, при всей своей доброте, был чрезвычайно взыскателен и нетерпелив, а главное, очень вспыльчив… При малейшем промахе со стороны братьев отец всегда рассердится, вспылит, обзовет их лентяями, тупицами; в крайних же, более редких случаях даже бросит занятия, не докончив урока, что считалось уже хуже всякого наказания», – вспоминал А. М. Достоевский, но тут же с благодарностью замечал: «В семействе нашем принято было обходиться с детьми очень гуманно, и, несмотря на известную присказку к ижице, нас не только не наказывали телесно, – никогда и никого, – но даже я не помню, чтобы когда-либо старших братьев ставили на колени или в угол. Главнейшим для нас было то, что отец вспылит».

То есть взыскательность отца была вовсе не деспотизмом, а горячим желанием любящего сердца дать детям как можно лучшее образование и как можно дольше защищать их неокрепшие еще души от тлетворного влияния внешней среды. Это предположение подтверждается еще и тем, что детей не отдавали в гимназию, что было бы намного выгоднее в финансовом плане, но определяли в лучшие пансионы, поскольку «гимназии не пользовались в то время хорошею репутациею, и в них существовало обычное и заурядное, за всякую малейшую провинность, наказание телесное».

Дети Достоевские никогда не знали розог, как знал их, например, даже младший современник Левушка Толстой, дворянский отпрыск

Дети Достоевские никогда не знали розог, как знал их, например, даже младший современник Левушка Толстой, дворянский отпрыск, на всю жизнь запомнивший и учительскую линейку, и угол для стояния на коленях лицом к стене… Это ли не «передовое воспитание» истинных семьянинов Достоевских, по-настоящему любящих своих детей?

«Ничего нет выше, и сильнее, и здоровее, и полезнее впредь для жизни, как хорошее какое-нибудь воспоминание, и особенно вынесенное еще из детства. Я пишу о том, что сам видел и испытал неоднократно. Здесь я осознал, что любовь к ближнему, помощь ему – норма человеческой жизни и реальная сила, которая делает наш мир лучше», – эти слова знаменитого писателя говорят сами за себя…

Но в феврале 1837 года, когда Федору было всего 16 лет, на семью обрушилось страшное горе: от чахотки умерла Мария Федоровна. Андрей Михайлович вспоминал:

«Наступила зима 1836–1837 года. Еще с осени наша мать слегла в постель с тем, чтобы более с нее не вставать! Это было самое горькое время в детский период нашей жизни; мы готовились ежеминутно потерять мать! Несмотря на помощь многих врачей и тогдашних знаменитостей, которые поспешили протянуть руку помощи своему собрату, исход был неизбежен, и мы лишились матери…»

Почти убитый горем Михаил Андреевич (домашние страшились за его психику: он постоянно разговаривал с покойной супругой, как с живой), еще далеко не старый человек, подал в отставку и решил уехать в Даровое, возможно, не имея сил находиться в тех стенах, где все так напоминало прежнюю счастливую жизнь. Перед этим изготовили скромный памятник из темного мрамора, на четырех сторонах которого высекли по надписи. На правой были прощальные слова от мужа: «Другу милому, незабвенному, супруге нежной, матери попечительнейшей». Еще одну эпитафию отец поручил выбрать старшим сыновьям Михаилу и Федору. Они остановились на стихе Карамзина: «Покойся, милый прах, до радостного утра!»

Похоронили Марию Федоровну на Лазаревском кладбище близ церкви Сошествия Святого Духа в Марьиной Роще. Здесь уже находились могилы ее родителей, старшей сестры и скончавшейся во младенчестве дочери. Но праху матери Достоевского, по неисповедимым судьбам Божиим, предстояли необычные приключения… После революции захоронение оказалось почти забытым. Вновь обратил на него внимание в 1922 году антрополог Михаил Волоцкий, задумавший тогда большой труд по изучению родословной писателя, одной из целей которого было «пролить свет на природу творчества и гениальности». В своей книге он писал: «В мае 1927 года я нашел его [надгробие] в довольно сохранном состоянии…» Но вскоре последовало решение полностью ликвидировать Лазаревское кладбище. По инициативе Волоцкого часть останков была изъята из могилы и перемещена в Институт антропологии МГУ, где он работал потом еще много лет, а надгробный памятник – в литературный музей Достоевского. Затем гроб вновь предали земле. Антрополог составил рисунок местности с довольно точными указаниями места могилы (40 шагов от середины алтаря храма на восток, затем 37 шагов направо).

В 2000-х годах неоднократно поднимался вопрос о восстановлении могилы на прежнем месте, и осуществить это представлялось вполне возможным – церковь вновь была открыта, точное место могилы известно и ничем не занято. Кроме того, сохранился подлинный памятник и уцелела основная часть останков. Однако в 2012 году они почему-то были перевезены из Института в Иоанно-Предтеченский собор города Зарайска. Присутствовал при этом в числе других и ныне покойный правнук писателя Дмитрий Достоевский.

Изначально предполагалось, что прах будет затем перезахоронен неподалеку от Зарайска на погосте церкви Сошествия Святого Духа в Моногарово, где погребен отец писателя, однако этого не произошло – гроб Марии Федоровны и теперь стоит в том же соборе.

В марте 2017 года произошло очередное восстановление могилы у церкви Сошествия Святого Духа в Москве. Из литературного музея привезли и поставили на прежнем месте отреставрированный надгробный памятник с упоминавшимися эпитафиями. Была совершена панихида. И получается, что у Марии Федоровны Достоевской теперь два захоронения – в Москве и в Подмосковье…

Кончина матери привела к распаду семьи Достоевских. Отец подает в отставку, а старших сыновей отвозит в Петербург для определения в учебное заведение

Кончина матери привела к распаду семьи Достоевских. Отец подает в отставку, старших сыновей он отвозит в Петербург для определения в учебное заведение.

«Меня с братом свезли в Петербург в Инженерное училище и испортили нашу будущность, – писал Федор Михайлович, – по-моему, это была ошибка».

Детство закончилось. Вновь увидеть Москву ему довелось только через 22 года. После десятилетней сибирской каторги Достоевскому запретили жить в обеих столицах, но осенью 1859 года он нелегально побывал в Москве, остановившись у замужней сестры Варвары в 1-м Знаменском переулке. В последующем Достоевский неоднократно бывал в белокаменной, в основном по издательским делам, поскольку его произведения печатались сначала в московской периодике.

Московский музей Достоевского занимает весь северный трехэтажный флигель, экспозиция очень обширная и интереснейшая, ну а первый этаж – это полностью теплая семейная история и детство писателя, так любившего Россию, потому что в юные годы его научили любить удел своей родной земли, свое малое отечество – златоглавую Москву.

«Европу ценю прежде всего за то, что она создала идеал прекрасного для искусства. Однако здесь то, без чего я жить не могу, – Москва же с ее древними храмами, монастырями – средоточие русского духа, хранительница русской истории… И это, конечно, отражается в жителях города. А потому именно здесь, в столице, настоящая Россия….»