«Ужасно, когда тебя пытает не враг, а чиновник»

Пять мучеников Персидских. Византия, XV в. Фото: icons.pstgu.ru

Мученики Акиндин, Пигасий, Анемподист, Аффоний, Елпидифор и иже с ними пострадали в Персии во времена Шахиншаха Шапура II (между 330 и 345 гг.) Вообще-то, титул Шахиншаха переводился как «Царь Царей» и где-то соответствовал нашему понятию «Император», потому что Персия этого периода действительно была империей.

К чему эти сведения? К тому, что обычным топосом агиографического жанра является суд, где нечестивый Царь лично допрашивает мучеников, спорит с ними, предлагает им способы избежать казни, а нередко еще и соблазняет обещанием даров и должностей за отречение от Христа.

Что такое топосы жанра? Это повторяющиеся элементы (сюжеты, мотивы, персонажи), в случае с житиями – безотносительно их исторической достоверности. Надо понимать, что на определенном этапе своего развития житийные тексты стали относиться к литературным произведениям – и потому стали подчиняться их правилам. Это был естественный процесс: поздние авторы житий подражали ранним, написанным зачастую святыми людьми, из самых благовидных побуждений – из осторожности, из страха привнести в житие свою страстность и свои заблуждения. Но в результате многие жития имеют массу мест, чуть ли не дословно повторяющих друг друга.

Поздние авторы житий подражали ранним – из страха привнести в житие свои заблуждения. Но в результате многие жития имеют массу мест, дословно повторяющих друг друга

Для средневекового читателя это не представляло проблемы, потому что он, во-первых, обычно гораздо глубже веровал, а, во-вторых, имел мало научных знаний. Поэтому он выхватывал суть описания подвига святых, не спотыкаясь о детали. Хм... ладно – не сильно спотыкаясь. Все-таки часть житий наполнена таким количеством легендарных деталей, что переходит из разряда житий в разряд сказаний. Например, «Повесть о Петре и Февронии Муромских», где слишком много совершенно волшебных приключений.

И все-таки такие несуразности ранили критическое чувство средневекового читателя не так сильно, как современного. Поэтому эти материалы и пишутся.

***

Итак, по житиям, Акиндин, Пигасий и Анемподист были придворными вельможами, и их изображения на древних иконах, фресках и миниатюрах с этим согласуются: они изображены в богатых одеждах. Но они не великомученики, то есть не самые знатные люди своего народа, и Царь их лично не знал... нет ли тут противоречия?

Нет. Надо понимать, что древнему миру была свойственна любовь к пышным церемониалам. В смысле – несравненно более пышным, чем мы сейчас можем представить... Вспомним слова, сказанные про преподобного Арсения Великого: «Тысячи слуг, одетых в богатые одежды и золото, предстояли ему», – и это была не форма речи – придворных могло быть много еще и при дворе русских Царей, но у древних восточных деспотов их количество вообще плохо поддается осмыслению. И – да – о роскоши своей одежды они очень заботились.

Шахиншах их всех, конечно, не знал. Но мог ли он лично допрашивать мучеников? Мог, потому что с первым мучеником – архиепископом Симеоном – совершенно точно общался лично.

Допрашивал ли он их лично в действительности? Едва ли. Шапур II был слишком масштабной фигурой – его политические игры охватывали огромную территорию от Индии до Центральной Азии, Малой Азии и Египта! Кроме того, в житии упоминается, что Царь казнил за обращение в христианство свою мать, а это было бы чересчур заметное событие, чтобы не оставить никаких следов в истории региона. Попадает в наши жития этих мучеников и совсем уж маловероятная деталь: Царь требует, чтобы мученики поклонились Зевсу, в то время как персы были зороастрийцами.

Скорее всего, мучителем Акиндина, Пигасия, Анемподиста и иже с ними был какой-то имперский чиновник

Скорее всего, мучителем Акиндина, Пигасия, Анемподиста и иже с ними был какой-то заметный имперский чиновник. Да, он реализовывал политический заказ самого Шахиншаха – потому что к этому времени христианство становится государственной религией Римской империи, и Шахиншах стал воспринимать христиан Персии как союзников Римской империи, с которой он находился в беспрерывных войнах. А ситуация, когда чиновник восточной деспотии губит родную мать, боясь навлечь на себя гнев Царя, вполне представима.

Имеет ли это принципиальное значение для восприятия житий? Нет. Какая разница, кто именно допрашивал и пытал мученика? Скорее, это служило к еще большему подвигу!

Имеет ли это принципиальное значение для восприятия житий? Нет. Какая разница, кто именно пытал мученика?

Ведь если мученика допрашивали и пытали не личные враги христианства, а какие-то чиновники, для которых он был просто препятствием для карьерного роста, то его подвиг становился еще тяжелее! Если мученик умирал за Христа не потому, что его гонители ненавидели истину, а из-за их политических расчетов, то это еще тяжелее!

Вспоминается зарисовка из Стругацких, где человек, которого поймали и злобно запугивают представители бесчеловечного режима, говорит им с насмешкой:

«Как же вы измельчали... вашу работу нужно делать по возможности сухо, казенно – за деньги. Это производит на подследственного огромное впечатление. Ужасно, когда тебя пытает не враг, а чиновник. Вот, посмотрите на мою левую руку. Мне ее отпилили в доброй довоенной охранке, в три приема, и каждый акт сопровождался обширной перепиской... Палачи выполняли тяжелую, неблагодарную работу, им было скучно, они пилили мою руку и ругали нищенские оклады. И мне было страшно. Только очень большим усилием воли я удержался тогда от болтовни (то есть предательства)».

***

Византийский автор Феофан Исповедник пишет, что в это гонение «в других городах (Персии) считают до 18 тысяч мучеников, погибших от нечестивого Шапура в страшных и противоестественных мучениях», а про столицу сказано, что там замучено «сто клириков и (пять) епископов в один день и бесчисленное множество других христиан».

Акиндин, Пигасий и Анемподист были придворными, которых схватили и пытали первыми. В процессе пыток один из палачей, Аффоний, тоже обратился ко Христу, и его усекли мечом. Отходя на казнь, он просил мучеников простить его за то, что причинял им страдания. А они утешали и подбадривали его, как брата во Христе.

Еще одна живая деталь жития: когда мученики терпели свои вышеестественные страдания, часть людей в толпе уверовали во Христа. И тут разразилась такая гроза с ливнем, что зеваки разбежались... а уверовавшие остались. И святые мученики сказали им, чтоб они не боялись, потому что эти дождевые воды стали для них водами Крещения.

А Елпидифор тоже был вельможей, который вместе с несколькими другими сановниками в какой-то момент стал свидетельствовать мучителю о своей вере. Их вывели за город, а так как за ними следовало множество других уверовавших людей, то гонитель приказал воинам рубить всех без разбора.

Да, житие называет красивое священное число: 7 тысяч христиан пало в тот день от меча... И, да, скорее всего, оно не отвечает исторической действительности. Но даже если мы представим не 7 тысяч, и не 700, а всего 70 человек, которых порубили за веру, – разве это не поразит нас в самое сердце?

Похоже, что средневековые агиографы порою привносили в жития какие-то элементы, просто изнемогая от невозможности человеческого языка достойно описать подвиги святых.