Стена

Художник: Михаил Щрилев

Несмотря на недобор студентов в далёком двухтысячном году, Пашу Бруданина всё-таки выгнали из педагогического института. С первого курса. В сентябре. Пришлось воротиться в родные свои Выселки.

Несмотря на недобор студентов, Пашу Бруданина всё-таки выгнали из педагогического института. С первого курса. В сентябре

Дома Пашу расспрашивали, почему с ним – так, и Паша честно отвечал: «Там все дураки, поэтому». Односельчане кивали, а за глаза шептались, что Пашка сам дурак малахольный, как и отец его, Царство Небесное, такой же был – поэтому.

В Выселках проживало четыре сотни добрых земляков, тесновато молодому, но Паша уезжать «за счастьем» больше не стал, а быстренько нашёл себе счастье по соседству, и на этом счастье женился. Супругу его, красавицу Елену, бывшую одноклассницу, тоже попросили из института, в том же сентябре, правда, из сельскохозяйственного, но тоже по объяснимой причине: «Они там вообще все идиоты». Вот и встретились два одиночества, как в той песне. Поселили молодожёнов в доме покойной бабки, и Паше предстояло как-то «кормить семью».

Эпоха колхозов в ту пору уже прошла, и в деревне вовсю суетился приезжий, как говорится, фермер Магомед Магомедов, у которого было своё стадо баранов. Вот Паша и сунулся к нему наниматься.

Магомед обрадовался, даже заулыбался:

– Ай, дорогой! Приходи с утра бараны пасти.

А Павел надулся:

– Какие ещё бараны! Я человек с высшим, хоть и неоконченным, мне б каким-нибудь заместителем. Или бухгалтером, так и быть.

Магомед Магомедов в ответ вскинул обе руки и рявкнул на своём горском. Паша горского не знал, но сын Магомедова – Магомед-младший – объяснил, что отец, мол, «свой бараны станет пасти сам, а глупый чужой бараны ему вовсе не надо».

Грустный Павел вернулся домой и рассказал жене, что Магомедов такой же точно упырь, как и декан в институте. Жена отнеслась с пониманием.

А питаться молодой семье всё-таки хотелось.

Надо сказать, что деревня Выселки – место вполне симпатичное: две улицы расползлись по разным берегам узкого пруда, дома отражаются в водоёме вместе со своими палисадниками и рябинами, под домами на воде мостки, а за огородами, позади домов, куда ни глянь, тянутся живописные луга, где водит своих баранов известный Магомед Магомедов. За лугами стоят леса с косулями, кабанами и опятами. Вот такая красотища.

В ту пору до Выселок ещё не дотянулись ни газ, ни асфальт – тишина стояла, как в раю. Торчали за селом развалины фермы, а в центре поселения на лужайке паслась коза. Возле козы, напротив сельсовета, покосилась чудом уцелевшая церковная бревенчатая стена. В народе эту стену звали падающей. А кое-кто – пизанской.

Как-то вечером Паша бродил по селу, и ноги сами вынесли его на ту самую лужайку. Знакомая старуха уже отвязала свою козу и потащила её домой. Животное плелось без всякой охоты. Бывший студент проводил их взглядом и мудро, как ему показалось, воздохнул глубокое:

– Эх, вот и мы такие же…

Затем по сухому бурьяну он задумчиво обошёл падающую церковную стену раз, а потом другой. Он смотрел сквозь землю и грезил о высоком, о тех, пожалуй, сферах, где справедливость, где тупые деканы сами пасут баранов, где у каждого есть на столе свой окорочок… И вдруг под самой стеной он увидал кованный, квадратный, длинный, самый настоящий исторический… гвоздь! Подобрал:

– Однако!

Гвоздь увесистый, грамм пятьдесят. Или даже сто. Павел Бруданин ткнул гвоздём трухлявое бревно, гвоздь на четверть углубился, а когда Паша его вытащил, осталась ровная квадратная дырка, «как от штыка». Он поскрёб находку ключом, под ржавчиной засветился белый металл. Белый. Металл…

Павла вдруг осенило: поповские сокровища, которые при раскулачке-конфискации так и не отыскали, они ведь… переплавлены!

– Ого! – Павла вдруг осенило: поповские сокровища, которые при раскулачке-конфискации так и не отыскали, которые до сих пор будоражили всех деревенских пацанов-подростков, они ведь… переплавлены! Хорошо, что никто этого раньше не понял!

– Хо-хо! Ловко! Наковал поп десяток таких вот серебряных гвоздей, забил в стену и – привет, попробуй догадайся!

Дома Паша с аппетитом попитался жареной картошкой. Отодвинул сковородку, смахнул крошки, таинственно выложил на стол свою находку и позвал красивую жену: «Глянь-ка».

– Ух ты! Гвоздь! – взвизгнула супруга, потянулась к предмету, но Паша хлопнул её по руке и прибрал гвоздь в карман:

– Поеду завтра в район, покажу кое-кому. Ведь если его продать… Может, он даже вовсе и не серебряный, а… из платины…

Ночь прошла мирно.

Первый автобус из деревни уходил до зари. Паша доехал до центральной районной площади, за которой рынок. За рынком красовался весёлым куличом пузатый храм. Когда Павел со своим гвоздём поднялся в церковную лавку, служба ещё не начиналась. Собирался-здоровался народ, расставлял кругом свечечки. Павел Бруданин со свечкой встал у алтаря и, когда священник пробегал мимо, схватил его за рукав:

– Смотрите, что у меня! По вашей части, церковный!

Батюшка повертел гвоздь, оглядел, взвесил на ладони:

– Грамм сто, настоящий амбарный!

– Говорю же, церковный, – возразил Паша, – серебряный. Это от нашей бывшей церкви, с Выселок. Её мой прадед когда-то строил, – неожиданно соврал Бруданин. – Жаль только, что от храма почти ничего не осталось, сломали упыри.

– Про храм это вы хорошо. А гвоздь-то зачем принесли?

– Продать, серебряный же. Возьмёте?

– А-а, – разочаровался служитель культа, – мне было подумалось, вы хотите храм возродить. А вы гвоздями торгуете?

– Хм, возродить? – удивился Паша. Он почему-то ни разу не подумал про «возродить», а ведь мысль-то какая обещающая – ух!

Перспектива командовать возрождением в минуту окрылила Бруданина, он даже про гвоздь забыл, расплылся до ушей:

– А как их обычно возрождают?

– Храмы-то? Да просто. Собираете народ, расчищаете площадку. Денежки миром собираете, закупаете материалы, рабочих тоже, регистрируетесь в органах, то, сё. Приезжать стану, молиться-подбадривать, что-то подскажу. А как восстановите, пригласим архиерея, освятим. Он батюшку вам назначит – и заживёте.

– А зарплата?

– Какая зарплата?

– Моя, руководительская. Где её в таких случаях выдают?

– Наверное, по месту работы? – улыбнулся поп. – Вы где работаете?

Розовое с Паши тут же слетело, он всё осознал, он посерьёзнел, даже разозлился:

– Та-ак, – протянул он, оглядел хитрого батюшку: «А поп-то, оказывается, тоже, как наш Магомед, на чужом горбу хочет. Ну-ну».

– Значит, гвоздь покупать не будете?

– Нет.

– Ладно, – нахмурился Паша, развернулся уходить и буркнул: – Мы поглядим. Мы ещё посмотрим.

Он сбежал с паперти и зашагал через рынок. Денёк занимался прямо тебе летний. Овощные ряды благоухали. Капуста, лук, морковка, арбузы-дыни, виноград… Из мясного ряда тянуло копчёным салом, а из распахнутого фургона – горячим хлебом. А с крайнего прилавка на Пашу смотрела весёлая коричневая свиная голова, почему-то в узбекской тюбетейке. Павел шагал скорее, а кругом бабки торговали себе вениками, семечками и рукавицами, зазывали.

У выхода, возле цыган, трясся и отдавал почти даром ведро ржавых гнутых гвоздей небритый мужик. Паша остановился:

– Почём?

– Угадай.

– Пол-литра?

– Забирай за чекушку.

– Не, мне ведро не надо.

– Тогда возьми горсть. В карман насыплю.

– Спасибо, в кармане у меня уже есть, только настоящий. – Паша выхватил своё церковное сокровище, повертел и ткнул мужику шляпкой в нос. – Видал?

– Дурак, что ли, – обиделся мужик.

– Сам дурак! Пить надо меньше!

– Да пошёл ты.

И Павел пошёл. Ведь до обратного автобуса нужно было чем-то заняться.

Улица Первомайская вытянулась через весь городок. Кроме администрации, военкомата, сбербанка и милиции, здесь блестели окнами переделанный из синагоги кинотеатр, ресторан и музей. Из бесплатных заведений в это воскресное утро открылись пока только милиция и музей. Паша выбрал музей.

В прихожей одноэтажного краеведческого заведения возле голландки посиживал на табуретке лысый старичок-смотритель в жилетке и косоворотке. Он подбрасывал в топку чурбачки. Чурбачки пылали-потрескивали, и в музейной тишине пахло деревней. Разговорились. Старичок, оказалось, не только истопничал, но и служил здесь директором. Он обрадовался посетителю, вызвался проводить Павла Бруданина по единственному музейному залу. Паша вяло разглядывал указ «О присвоении поселению городского статуса», кисло смотрел на фуражку комиссара Кобыликина, плётку атамана Татарского, кобуру партизана Михайлова и башмаки застреленного бандеровцами раввина Злотникова. Старичок вдохновенно показывал Паше позеленевшую немецкую каску и россыпь стреляных гильз, какие у каждого местного пацана хранились в укромных местах за сараями, а также ступу, прялку, серп и лапоть – точно такие же пылились на чердаках у всех Высельцев. Затем подошли к витринке, где за стеклом залёг десяток медных монет и несколько очень знакомых квадратных гвоздей. Вот здесь глаза посетителя наконец-то заиграли:

– Однако, вот это работа!

– Да, – подхватил старичок, – и я вам таки скажу, в нашем местечке до революции кузнецы освоили и развили, на весь уезд! Интересуетесь?

– Очень! – экскурсант выхватил из кармана собственный экспонат. – Сколько он может стоить?

– Историческая ценность несомненна, – обрадовался экскурсовод. – Это же свидетельство! У нас таких в чулане три ведра! Со всего района несут, дай Бог!

– Да, но у меня-то церковный. Может даже, – Паша понизил голос, – серебряный.

Старичок посерьёзнел, всмотрелся в Павла пристально, что тот даже смутился, и заговорщицки прошептал:

– Вы таки интересуетесь историей? Так я вам сейчас кое-что покажу, – он проковылял к вахтёрскому столу, извлёк пухлющую папку. – Вот, глядите, здесь копии документов, всё добыто из архива. Прежний директор Хаимович, умнейший человек, всё себе про церкви выписал. Здесь про всё есть, про весь тебе уезд.

– А мой гвоздь?

– Тише, юноша. В стену его забейте на красивом углу и повесьте на него вот эту папочку, и будьте навсегда здоровы. Смотрите, покойный старик Хаимович разложил же по алфавиту: вот литера «А». Какие у нас сёла на «А»? Правильно, Афанасьево. Смотрим: «Приход церкви афанасьевской имел триста душ, поп служил Василий Канунников, пахотной земли столько-то десятин, (это не надо), а кружечного сбора – во! – аж 800 рублёв серебром!» Каково? Вы у нас откуда?

– С Выселок.

– Таки с Выселок, литера «В», ага, вот: «Покровский приход… 500 душ крестьян, столько-то десятин пахотной земли… так, вот: тарелочно-кружечного сбора – 700 рублёв! Золотом»! Вы меня понимаете?

– А чего, у вас весь архив, что ли, про попов и про доходы?

– Таки ведь Хаимович выписывал! Он за плохо не выписывал. Нравится?

– Да, так.

Стены храма сгнили, а серебро-золото не сгнило, его никогда не нашли, оно ждёт. Вы меня понимаете?

– Заберите эту папочку, я вам скажу, изучайте. И таки думайте, что, когда пришли красные, попы убежали. А доход? Где доход, я вас спрашиваю? Стены сгнили, а серебро-золото не сгнило, его никогда не нашли, оно ждёт. Вы меня понимаете за логику? Или у вас не голова? Я старый человек, как можете видеть. Но когда вы найдёте себе тот доход, половину мне. Был бы моложе, я бы – ой! Ну, ладно, мы с вами расписочку, контрактик, паспорт перепишем и забирайте эти документы, и всё!

Паша расписался и забрал. И убыл. Смотритель проводил его до крыльца и прошептал себе: «Таки ненормальный. А вдруг?»

День разгорался на славу. Бабье лето залило городок по самые крыши, и не требовалось теперь пасти баранов, чтоб прокормиться, всё сразу стало хорошо. Времени до обратного автобуса – вагон с прицепом, и Паша просто так прогуливался. Зашёл на автостанцию, купил билет, на последние выпил в буфете чаю и скушал рогалик. Потом побрёл в красно-золотой горсад, уселся там на лавочке и взялся листать уездную историю краеведа Хаимовича. Паша Бруданин радовался названиям знакомых сёл. Всюду сообщалось про попов, дьяков, про «доход рублёв» и количество «душ крестьян». Оказывается, даже в деревнях, где теперь в двух-трёх худых избушках доживали последние ветеранши колхозно-голодного быта, когда-то кипела жизнь; служил какой-нибудь зажиточный попище, и дьяк подносил ему кадило… из стольких-то «фунтов чистаго серебра»…

После обеда распогодилось совсем по-летнему, и народа в горсаду прибавилось. На озерке заработала лодочная станция, и кое-кто уже прилаживал к бортам вёсла. К деревянной эстрадке подрулил рафик, выгрузил старичков-музыкантов. Они взошли на сцену, открыли свои кофры, и золотые трубы ослепительно заиграли на солнце. Старички долго рассаживались и всё ждали какого-то Яшу, который таки забыл дома барабанную культяпку. Но вот Яшу наконец привели, он стукнул свой барабан культяпкой по пузу и по темечку тарелкой, и завязался Штраус. Самый настоящий. Народ подставлял октябрьскому солнышку лица, платочки и лысины, мелюзга лизала мороженое. Перед эстрадой вальсировала пара старушек с перманентными волосами, и обе они вели. После Штрауса колыхались «Амурские волны» и прочее, которое бывает в хороших местечковых парках по выходным. Когда грянула «Барыня», у эстрады возник самый тот мужик, что, похоже, продал-таки своё ведро гвоздей. Он выступил «в круг», расправил крылья, поднял нос и пошёл вышагивать – грудь колесом. Народ захлопал в такт. Мужик разгонялся, как застоявшийся паровоз, а когда раскочегарился, стал выписывать такие кренделя, что пенсионеры забыли про своё домино, младенец по соседству запрыгал в коляске, а дамы с перманентными головами сунули пальцы в рот и заприсвистывали. Вот уже и оркестр замолчал, а мужик всё плясал и плясал. Однако пора была уходить, скоро автобус, а музыканты вдруг нарядились в одинаковые шляпы, скинули лапсердаки и объявили фрейлихс. Поднялся со стула и до слёз захохотал кларнет, старый Яша так и засучил ногами возле барабана, перманентные дамы взялись за руки. Мужик, что выплясывал «Барыню», постоял-подумал да и сыпанул вприсядку…

Домой вернулся Павел бодрым. Поужинал, посидел немного на крыльце, покумекал. Да, надежды на гвоздь-кормилец не оправдались. И что? В директора-бухгалтеры не брали. И что с того? Перед сном Паша снова открыл папку, отыскал о своих Выселках: «За приходом числилось 33 десятины пахотной земли. В ограде храма церковный дом. Служил поп Кармашкин и дьяк Карманников. Доходу у них было…»

– Ого! Это ж сколько, если на наши деньги?..

Красивая жена сладко сопела во сне. Паша примостился рядом, закрыл глаза, но ему не засыпалось: никак не подбивался золотой доход попа Кармашкина, которого и кости уже где-то истлели. Пересчитать бы то золото в доллары по нынешнему курсу и понять, можно ли купить «Волгу», хотя бы подержанную…

Проснулся Паша около полудня, выпил чаю и опять уселся за свою папку. История Выселок, где у попа «было доходу», не на шутку беспокоила. А кроме того ночью в нём пустила корни мысль про церковное возрождение. С чего начать «кормление семьи»? С поисков заныканных попом доходов? Или пойти руководительским путём? Павел посоветовался с женой и решил, что одно другому не помешает. И вот, для разогрева он написал под копирку три одинаковых письма. Там он сообщал, что уникальный деревянный храм в беде, что надо его возродить и что Павел Бруданин – лучший кандидат в руководители процесса: дайте денег. На конвертах он сделал жирные пометки «Не проходите мимо». После этого взял лопату, мешок и по дороге к «пизанской» стене зашёл на почту, отправил письма Президенту, Патриарху и Губернатору.

…На лужайке, у падающей стены, грызла сухой бурьян знакомая коза. Возле козы толклась бабка-хозяйка. Паша поздоровался с ними и зашёл за стену, чтоб не видали, ибо «доход любит тишину». Попробовал копать, но лопата всё время тыкалась в битый кирпич, ошмётки проволоки и какой-то хлам. Бруданин не сдавался, налегал и через полчаса обрёл-таки ещё один кованый гвоздь. «Ух ты, точь-в-точь!» Бывший студент успел вчера выяснить у музейного благодетеля, что к серебру и золоту не липнет магнит, а потому имел при себе в кармане небольшой мебельный магнитик. Магнит – собака – ко гвоздю лип. Паша сел, выругался, отёр рукавом лоб. Осеннее солнышко грело почти как вчера, редко такие сухие осени случаются. Вскоре к копателю подошла бабка, хозяйка козы:

– Павил, ты никак поповское золото копаишь?

– Ты что, бабушка, червей! Только червей!

– Нет здесь золота. Я девчонкой была, когда попа с дьяком увозили, так староста с милицанером всю церкву перетряхнули, ничего не нашли. Потом церкву сломали, обратно не нашли. Потом немцы с энтими вот, что мины-то ищут, ходили-ходили, не нашли. Нет тут ничего.

– Да я червей, бабушка…

– Ага, червей. Отец твой тоже тут червей рыл, Царство Небесное, не сказывал он?

– Не.

– Я попа-то помню, у него не то золота, и медь-то по большим только праздникам. Всего добра, что детишек мал-мала, матушка занемоглая, да коза чахоточней моей. И да, ишо драная ряска, да риза на праздник. Бедно жили-то. Не, ну на Пасху-то всем миром нанесём ему яиц и сала, а так не богаче нас жил.

– А чего ж тогда все говорят, что сокровищ, доходов так и не нашли?

– А найди ты, коли нету. Я тебе вот что скажу: не маленький червей-то копать, на работу бы тебе, подумай.

И Павел пообещал подумать.

А потом…

Потом он много копал и много писал. Ему что-то отвечали, но денег не присылали. Павел строчил в прокуратуру, что денег не дают, «проявляют халатность, и редчайший храм-памятник вот-вот разрушится». Приезжали в деревню проверки, комиссии, корреспонденты… Много всего было.

Вскоре, чтобы как-то кормить семью и поддерживать важную деятельность мужа, красивая Елена устроилась в школу уборщицей…

Некоторые смекали, что золотые свои доходы попы теперь под колокола маскируют

Шло время. Дотянулся наконец и до Выселок асфальт, а вскоре и газ. Потом большое областное предприятие выкупило бывшие колхозные поля, и снова в Выселках заворчали позабытые трактора и загудели комбайны, появились за селом огромная свиноферма и колбасный завод. Народ перестраивал дома, стелил во дворах плитку, обзаводился каким-никаким транспортом. Запечатанное до лучших времён школьное крыло опять расконсервировали, а по соседству открылся новый детсад. Выросла за деревней сотовая вышка и теперь по ночам перемигивается огоньками с небесными звёздами. Спустя ещё немного прислали в Выселки молодого батюшку, он организовал старушек, и всем миром поставили они новую церквушку на том самом месте, где упала-таки вконец сгнившая стена. Даже какие-то колоколишки раздобыли-повесили. Некоторые смекали, что золотые свои доходы попы теперь под колокола маскируют: поп вот пока молодой, потому и колоколишки маленькие, значит, ещё не скопил. А где если старые попы, там и колокола огромные: вот ты и подумай, если мыслящий, и логика тебе в помощь.

Бабку Машу отпевали недавно, много народу пришло, в церковке не поместились, молились на улице. Был там и председатель со свечкой, и агроном. Со школы много народа пришло, и вообще – почти вся деревня. Только Павел с женой не пришли: сам-то Павел в Бога верит, только церковников не переваривает. Да и «как в РПЦ идти, когда они свечками торгуют, а сами на машинах разъезжают?» А жена у него мыслящая, поэтому – тоже. Она бывшая студентка, а не мракобес, и в душе у неё незабудки.

Павел Иванович Бруданин теперь седой. Он накопил наконец на металлоискатель, куда-то с ним уезжает и возвращается с полными карманами гвоздей и стреляных немецких гильз. А ещё он так привык писать, что и по сей день шлёт в газеты статьи про фамильный храм, который во время óно возвёл его прадед, а «халатные власти всё дело погубили». И про историю окрестных весей пишет, где служили попы и «доходу у них было чистаго серебра много фунтов, и десятин пахотных земель тож» – папка пригодилась. Статьи и по сей день нет-нет да и появляются в рубрике «Не проходите мимо» то в районной, а то и в областной прессе. Павел Иванович – уважаемый теперь краевед. Ему как-то даже грамоту прислали, хвалят, зовут постоянно на какие-то краеведческие конференции. Он просит у жены на билет и едет.