Отец и сыновья: притча о блудном сыне

Вторая неделя подготовки к Великому посту проходит под знаком Притчи о блудном сыне (Лк. 15, 11–32). Эта евангельская история открывает нам новые грани духовной жизни и показывает, как обретенное через смирение покаяние становится врачевством для души, отпавшей от Бога.

Притча о блудном сыне. Елисаветградское Евангелие. Конец XVI в.

Второй шаг к Посту

Церковь ведет нас мудрым и последовательным путем. На прошлой неделе через Притчу о мытаре и фарисее нам был указан фундамент – смирение. Без него невозможно даже подойти к вратам покаяния. На этой неделе нам открывается само покаяние – его суть, сила и плоды.

Искреннее сердечное покаяние – это наш единственный ответ на реальность грядущего Суда

За Неделей о блудном сыне следует Неделя о Страшном суде. Эта последовательность глубоко символична: искреннее сердечное покаяние – это наш единственный ответ на реальность грядущего Суда. Милосердие Отца, явленное в притче, – это то, на что мы уповаем, предстоя перед Судом Христовым. Без осознания своей греховности, без смирения мытаря и покаяния блудного сына мы не сможем с надеждой встретить этот Суд.

Связь двух притч: два сына, два пути, одно Отечество

Обе притчи говорят об одном – об отношении человека к Богу, Отцу Небесному. И в той, и в другой истории мы видим два сердца: одно – предавшее Отца, но покаявшееся и возвратившееся к Нему; другое – демонстрирующее внешнюю верность, но внутренне далёкое от Него. Оказывается, можно внешне быть рядом с Богом – внутренне же пребывать «на стране далече», в ожесточении и самоправедности. Можно быть всеми презираемым грешником – но оказаться ближе всех к Отчему сердцу.

Притча о мытаре и фарисее акцентирует внимание на внутреннем начале духовной жизни – на смирении как противоположности гордыни. Притча о блудном сыне раскрывает, с одной стороны, плоды пути греха, с другой – плоды смирения и покаяния, которые питаются действием долготерпения и всепрощающей любви Отца, дарующей надежду на возвращение, как бы далеко человек ни ушёл и как бы низко ни пал. Если первая притча ставит диагноз, то вторая показывает и развитие заболевания, и путь исцеления.

Две пары образов: мытарь и блудный сын, фарисей и старший сын

В этом свете проясняется глубокая параллель между героями обеих притч. Мытарь – это блудный сын, дошедший до «дна» и в сокрушении сердца взывающий: «Боже! будь милостив ко мне, грешному!» (Лк. 18, 13). Его смирение – это первый шаг из «дальней страны» обратно к Дому.

Фарисей же – это старший сын, который, оставаясь формально в доме Отчем, внутренне от него отдалён. Его трагедия – в неспособности разделить радость Отца о возвращении заблудшего брата. Если у фарисея гордыня выражалась в превозношении над явными грешниками, то у старшего сына она проявилась в ещё более тяжких духовных недугах: в обиде, ревности, зависти и скрытой злобе против брата и самого Отца. «Вот, я столько лет служу тебе... а ты никогда не дал мне и козлёнка...» (Лк. 15, 29) – в этих словах звучит тот же расчёт, то же требование награды за «заслуги», что и в молитве фарисея.

Вечное предостережение: «Закваска фарисейская»

Через эти два образа Господь снова и снова предостерегает нас от тончайшего и опаснейшего духовного яда – «закваски фарисейской» (Лк. 12, 1). Её суть – в подмене живого, сыновнего отношения к Богу формальным исполнением правил; в незаметной подмене любви – гордыней, которая маскируется под ревность о благочестии. Это гордыня, которая осуждает не только явные грехи других, но и само милосердие Божие, изливаемое на кающихся.

Гордыня осуждает не только грехи других, но и само милосердие Божие, изливаемое на кающихся

Притча о блудном сыне ясно и недвусмысленно утверждает: спасение возможно для каждого. Его условие – не тяжесть греха, а искренность покаяния; не наша праведность, а безмерная милость Божия, которая, как любовь Отца, ждёт и бежит навстречу. Дверь в Отчий дом открыта не для «достойных» и «заслуживших», но для осознавших свое недостоинство и уповающих на милость Христову.

Жажда независимости: начало пути в страну далече

Младший сын говорит отцу: «Отче! дай мне следующую [мне] часть имения» (Лк. 15, 12). В этих словах – не просто просьба о материальном. В них – желание полной автономии, стремление жить по своей воле, без оглядки на отца, на семейный уклад, на традиции. Он хочет не столько денег, сколько эгоистической свободы от отца. Это трагический парадокс греха: творение желает жить независимо от Творца, душа – в отрыве от Источника жизни. Это всё равно, как если бы растение пожелало расти без почвы, без воды и без корня.

Именно так начинается всякий грех – с иллюзии, что нам будет лучше, вольготнее, интереснее вне воли Божией. Мы требуем у Бога «свою часть» – таланты, здоровье, время – и говорим Ему в сердце: «Теперь я сам». Это путь в «страну далече» – в состояние удаленности от Бога, в духовную пустыню.

Во все тяжкие...

«И, собрав все, [сын] пошел в дальнюю сторону» (Лк. 15, 13). Удаление от отца начинается не сразу, а постепенно. Сначала – внутреннее решение, затем – физическое отдаление туда, где не видно родного дома. И там, где нет света отцовского лица, начинается пир во время чумы. Писание кратко, но исчерпывающе говорит: «расточил имение свое, живя распутно» (Лк. 15, 13).

Грех расточает наше духовное, душевное и телесное имение – подобие Божие, душевные и телесные силы, изгоняет из сердца саму благодать. Он обещает свободу, приносит же рабство похотям и страстям. Он обещает наслаждение, а дает лишь краткое опьянение, за которым следует горькое похмелье, муки души и тела.

Итог греховной жизни: свиноподобие и одиночество

Наступает неминуемая расплата – крах всех надежд. В стране настал голод, и сын оказался в крайней нужде. Низшая степень его падения – работа свинопасом у местного жителя. Для иудея, для которого свинья — символ нечистоты, это был предел унижения. Он готов был есть рожки, которые давали свиньям, но и тех ему не давали.

В этом страшный образ всякой греховной жизни. Чем дальше от Бога, тем больше человек теряет человеческий образ, уподобляясь бессловесным тварям, которые живут в грязи и нечистотах. Грех приводит к духовному голоду, который ничем тленным утолить нельзя. А самое страшное – одиночество. «Никто не давал ему» (15, 17). Грех изолирует, разрушает подлинные связи, оставляя душу в пустоте разочарования и уныния.

Пробуждение, смирение, возвращение

И вот ключевой момент: «Пришед же в себя...» (Лк. 15, 17). Грех – это безумие, помрачение ума. Покаяние – возвращение к здравомыслию, к памяти об Отчем доме. Это не просто страх голодной смерти, а осознание глубины своего падения: «Встану, пойду к отцу моему и скажу ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим; прими меня в число наемников твоих» (Лк. 15, 18).

В его решении – то самое смирение мытаря.

Он не ищет оправданий, не винит обстоятельства, а признает свою вину

Он не ищет оправданий, не винит обстоятельства, а признает свою вину. Он отказывается от сыновнего достоинства, соглашаясь на положение раба. Это и есть истинное покаяние – не самооправдание, а самоосуждение перед лицом Любви.

Таким образом, блудному сыну удаётся разорвать гибельный круг греха – разорвать его под воздействием страдания, отказавшись от самооправдания, приняв на себя всю полноту вины и ответственности за содеянное, решив попросить прощения у Отца.

Верность Отца: любовь, побеждающая предательство

Бог не просто прощает – Он восстанавливает падшего в сыновнем достоинстве

Самое потрясающее в притче – реакция отца. Он не ждал пассивно, а «когда он был еще далеко, увидел его отец его и сжалился; и, побежав, пал ему на шею и целовал его» (Лк. 15, 20). Отец, чьи родительские чувства были попраны, чье сердце было растерзано, – бежит навстречу! Он восстанавливает сына во всем достоинстве: лучшая одежда (образ обновленной праведности), перстень (знак власти и сыновства), обувь (символ свободного, а не рабского состояния). Закалывается откормленный теленок – начинается пир, потому что «сын мой был мертв и ожил, пропадал и нашелся» (Лк. 15, 24).

В этом – весь смысл Божественного милосердия.

Бог не просто прощает – Он восстанавливает падшего в сыновнем достоинстве, Он радуется о кающемся грешнике больше, чем о «праведниках», не имеющих нужды в покаянии (ср. Лк. 15, 7). Покаяние – не унизительная процедура, а возвращение к жизни. Исповедь – не суд у строгого судьи, а встреча с любящим Отцом.

Ревность старшего брата: праведность без любви

И здесь появляется фигура старшего сына. Он всегда был послушен отцу, никогда не преступал его повеления. Но его сердце оказалось далеко от отца. Он служил не из любви, а из долга, рассчитывая на награду: «вот, я столько лет служу тебе и никогда не преступал приказания твоего; но ты никогда не дал мне и козленка...» (Лк. 15, 29).

Его слова полны горькой зависти и самоправедности: «а этот сын твой...» – он даже не называет его братом. В нем – дух фарисея, который сравнивает свои заслуги с чужими грехами. Его трагедия в том, что, находясь всегда рядом с отцом, он так и не перенял его дух любви и милосердия. Он считал себя работником в доме, а не сыном. И отец с кротостью выходит к нему, увещевая: «сын мой! ты всегда со мною, и все мое твое» (Лк. 15, 31). Все дары отца были в его распоряжении, но он не умел радоваться, потому что его сердце было закрыто.

Плен сравнения: ловушка гордыни

В обеих притчах с предельной ясностью раскрывается коренная духовная проблема человеческого сердца – страсть к сравнению. Людям свойственно постоянно соизмерять себя с другими: «Я пощусь два раза в неделю, не таков, как этот мытарь» (Лк. 18, 12), – говорит фарисей. «Я столько лет служу тебе, а ты для этого расточителя закалываешь тельца» (Лк. 15, 31), – вторит ему старший сын.

Сравнение всегда работает на гордыню. Оно способствует:

• превозношению и осуждению (как у фарисея): «Я лучше него»;
• зависти и ревности (как у старшего сына): «Почему ему больше, чем мне?»;
• обиде и ропоту на Бога и людей: «Это несправедливо. Я не заслужил»;
• противлению и возмущению: «А почему я, а не он?»

Гордый человек постоянно оглядывается на других, выстраивая в собственном воображении иерархию, в которой он всегда на вершине. Его духовное и душевное состояние зависит от этой ложной шкалы.

Смиренный человек не сравнивает себя с другими, потому что видит только бездну собственного недостоинства перед Богом и глубину Его милосердия к себе

Смирение же освобождает от этого плена. Смиренный человек не сравнивает себя с другими, потому что видит только бездну собственного недостоинства перед Богом и глубину Его милосердия к себе. Он подобен мытарю, который, стоя вдали, говорит не о других, а только о себе: «Боже, будь милостив ко мне, грешному» (Лк. 18, 13). Или блудному сыну, который кается: «Я недостоин называться сыном» (Лк. 15, 21). Установка на сопоставление с ближними в нём исцелена смирением. Он предстоит перед Единственным Судиёй – Богом – и знает, что прощение даруется не от сравнения, не оттого, что ты хуже или лучше кого-то, но по покаянному смирению и безмерной любви Отчей.

Эта страсть к сравнению – «от лукавого». Она разделяет людей, разрушает братское общение, подменяет сыновью любовь к Богу расчётом. Она делает нас духовно слепыми: фарисей не видит своей гордыни, старший сын не видит, что «всё отцовское – его». Они видят только «другого», которого осуждают.

Духовный совет, вытекающий из обеих притч, категоричен: перестаньте сравнивать себя с другими. Искореняйте эту привычку на Исповеди, в молитве, в повседневных мыслях. Как только вы ловите себя на мысли: «Я не таков, как он» или «Почему у него есть то, чего нет у меня?» – остановитесь. Это ловушка. Обратите взор внутрь себя, к своим грехам, чтобы затем направить его горе́ – к милосердию Божию.

***

Вторая в подготовке к Великому посту притча Господня ставит каждого из нас перед выбором: кем мы являемся здесь и сейчас? Блудным сыном, уходящим от Отца на сторону далече? Или же блудным сыном, возвращающимся по пыльной дороге к Дому Отчему? Или старшим братом, ревнивым и холодным, не способным разделить радость о возвращении заблудших?

Дадим же себе честный ответ: на кого из сыновей сегодня больше похожи мы?

Великий пост – время Отца Небесного, Который ждет нашего возвращения. Он смотрит на дорогу, чтобы, увидев нас, бежать навстречу. Наша задача сделать так, чтобы Великий пост стал временем нашего возвращения из «дальней страны» греха в Дом Отчий.

Дадим же себе честный ответ: на кого из сыновей сегодня больше похожи мы? Не будем медлить. Пусть наше покаяние будет не просто осознанием ошибок, а решительным возвращением к Любви, которая одна может исцелить и блудного сына, и ожесточённого старшего брата. Ибо, как говорит преподобный Исаак Сирин:

«Воздаяние бывает не добродетели и не труду ради неё, но рождающемуся от них смирению. Если же оно будет утрачено, то первые будут напрасны».

Да поможет нам Господь обрести дух истинного сыновства – смиренного, любящего, способного к радости покаяния и всепрощения!