Вымученная польза молчания

Художник: Татьяна Юшманова

Святитель Игнатий (Брянчаниннов) писал:

«Все желающие приступить к подвигу поста и молитвы, все желающие пожать обильные плоды от своего покаяния! Услышьте слово Божие, услышьте завет Божий – и отпустите, простите ближним согрешения их перед вами».

Приятель говорит:

– Пока всерьез не коснется, прощу кого угодно – с милой снисходительной улыбкой и осознанием собственной непоколебимой верности заповедям Божиим. Но как только царапнет поглубже – о, тут начнется буря в стакане. Или стакан и буря, в зависимости от настроения. И, знаешь, оказывается, очень сложно просить Бога даровать зрети собственные согрешения и не осуждати брата моего. Даже просить – не то что зрети и не осуждати, понимаешь?

Понимаю. Поэтому и помалкиваю. Это я в теории – хороший и пригожий, а на практике… Кстати, о практике. Мы разговариваем с ним в автобусе – едем в северное село, обещали там помочь по хозяйству одному приходу. Священник, благословляя нас на очередной подвиг, пристально посмотрел в глаза и, видимо, имея представление о наших духовных силах, настоятельно попросил в общении с тамошним руководством «сначала помолчать, потом подумать и только потом отвечать»:

– Не бойтесь – за «тормозов» не сойдете. Просто на Севере так принято. Кому-то может показаться медлительностью, но уж поверьте: если это и медлительность, то добрая. Итак, сначала молчите, потом молитесь, и только потом говорите.

«Мы что – к эстонцам едем?» – подумали было, но обещали слушаться. Очень пригодилась эта суровая эстонская медлительность, поверьте.

Старостиха

В немецком варианте сказки о Золотой рыбке старуха «приземлилась» только тогда, когда посмела пожелать стать Господом Богом – до этого она уже побывала и владычицей морской, и Папой Римским (для Римских Пап история, кстати, не новая). В варианте сказки северного села мы столкнулись с некоторым преувеличением собственной роли в жизни прихода со стороны старостихи. Описывать детали общения не имеет смысла, скажу только, что жители села за глаза старостиху называют Материной, со свойственным деревенским жителям юмором и внимательностью. Властная тетенька, в общем. О вежливости и такте если и слыхавшая, то считающая этот интеллигентский бред категорически вредным для насаждения добродетели смирения в душах пасомых ею прихожан и каких-то там гостей. Так что поводов молчать у нас было хоть отбавляй. Слава Богу, помалкивали. Очень, кстати, полезная штука – молчание: где-то на второй минуте буря возмущения постепенно утихает, и ты начинаешь молиться. Что тоже полезно: может быть, в ответ на молитвы к нам в избушку зашла одна добрая старушка и рассказала нам, окая вовсю, о том, например, что эта самая Материна, во-первых, вот уже полвека не дает храму разрушиться – устроила очередной ремонт и готовит реставрацию. И это в нищенских-то условиях северного русского села. А храм – жемчужина русской архитектуры. Во-вторых, говорит старушка, если бы не Материна, никто бы в селе не освоил церковное чтение и пение – как, спрашивается, служил бы батюшка в одиночестве? «А она нас научила. И учит. Хоть самим стало понятно, о чем в церкви поют да говорят». В-третьих, – и здесь мы густо покраснели, – «У нее дочка больная, и она все здоровье положила на ее лечение. Ну, и на церкву тоже, конечно. Так что вы уж, пожалуйста, на нее не сердитесь, паря». «Паря» сидят красные и сердиться вообще не могут: каждый представил себя в условиях, в которых живет и служит Богу Материна, и все желание осуждать проходит. Вот уж точно: не желай чужого креста – далеко не факт, что он тебе плечи не помнет и в землю не вдавит. А советы, как нести крест, оставь для себя.

Не желай чужого креста – далеко не факт, что он тебя в землю не вдавит. А советы, как нести крест, оставь для себя

Что ничуть не отменяет соблюдения правил вежливости и такта, разумеется. Святитель Иоанн Шанхайский подсказывает:

«Истинная любовь к человеку совсем не означает обоготворения всех его качеств и преклонения пред всеми его действиями. Истинная любовь может замечать и недостатки человека столь же остро, как и злоба. Даже еще острее. Но любовь не как злоба, а по-своему, по-любовному относится к недостаткам человека. Любовь бережет и спасает человеческую душу для вечности; злоба же топит, убивает. Любовь любит самого человека; не его грехи, не его безумие, не его слепоту... И более остро, чем злоба, видит всё несовершенство этого мира».

«Я умирать приехал, простите меня»

Дед с первых минут общения вызвал неприязнь. Какая там неприязнь – отвращение: склочность какая-то слету, споры, несогласия. «Хороший нам попался доброволец!» – грустно шутили ребята одной из благотворительных миссий в Донбассе. Переругался чуть не сразу и чуть не со всеми. От крутого разговора (крепкие мужики уже хотели «поговорить») или от безболезненного расставания, с неизбежной отправкой деда восвояси, удержала всё та же способность сначала помолчать-помолиться руководителя группы. Неделю целую терпели. Наконец, под обстрелами, дед оттаял: «Я, – говорит, – сюда ведь помирать приехал. Мне домой ехать незачем: супруга умерла недавно, Царствие ей Небесное. А умерла она потому, что сынок наш стал наркоманом и преступником и все накопленные деньги спустил на наркоту и пьянку. Квартиру мы за долги продали. Куда мне ехать, скажите? Простите меня, пожалуйста». Мы ничуть не пожалели, что эту неделю провели в молчании. Сейчас снова у каждого появилась возможность примерить на себя дедовский крест и представить, как бы ты под этим крестом повел себя. И снова каждый признал – кто молча, кто вслух: свой крест лучше.

Парни, я прикрою!

Парень вел себя иногда по-скотски. Подворовывал у домашних, поил собутыльников, открыто издевавшихся над бабушкой. Били его от души и частенько. Жена выла, уходила из дому с детьми. Пропащий человек. Когда ушел на фронт, пожимали плечами.

А хоронили уже орденоносца – с почетным караулом и салютом: попали в засаду, и он в одиночку прикрывал отход своего взвода, чем спас жизни своих ребят. Вызвался сам, как они рассказывали на похоронах: «Своих не брошу – уходите, парни, я прикрою».

В детстве, стоя перед иконой Спасителя, протягивал к Нему руки и молился по-своему: «На меня!»

Потом вспомнили, что рос он без отца, учителя в школе над ним издевались, да и вообще радости в жизни у него было мало. Что работодатели на вахте обманывали его постоянно – потому и пил. А хотел заработать денег для семьи. Что, помимо своих детей, усыновил еще одного, не делая разницы между приемным и родными. В раннем детстве, стоя перед иконой Спасителя в храме, протягивал к Нему руки и молился по-своему: «На меня!» Получается, Спаситель его и взял. Как-то вот не осуждается – лучше помолчать и помолиться.

Сколько подобных случаев может привести каждый из миллиардов, живущих ныне. И в каждом из миллиардов случаев, мне кажется, будет оправдана эта неторопливость в вынесении суждения о человеке. Назови ее северной, эстонской, деревенской или еще какой, сути дела не меняет: помолчи – дай сказать Богу. Ему виднее, и Он добрее тебя.