Ростовский крестьянин Иван Рулев

Портрет крестьянина Ивана Алексеевича Рулева, члена-сотрудника Ростовского Музея церковных древностей. Конец XIX в. Неизвестный художник

Часть 1: Ростовский купеческий род Кекиных

«У́бо о́бразом хо́дит челове́к, оба́че всу́е мяте́тся: сокро́вищствует, и не весть, кому́ собере́т я́...» (Пс. 38, 7) – в этих древних словах 38-го псалма, кажется, заключен код текучего бытия, оценка нашей суетности, мелочных и неважных по сути дел нашей жизни, наших дней, наполненных чем угодно, но только не пристальным размышлением о том, зачем ты пришел в этот мир – не по своей воле, но по непостижимому Промыслу Божьему? Зачем ты живешь, и в чем конечная цель твоей временной жизни? Святые прежних столетий говорят по-простому об этой цели: приуготовление себя, своей бессмертной души к жизни вечной, или стяжание Духа Святаго, или путь преподобия (по-современному – подражания) прежним великим отцам, просиявшим еще в земной жизни чудесами, пророчествами, явной и несомненной святостью.

Просты эти слова – но понятны ли? Или их в сокровенной глубине могли вместить и уразуметь разве что первые монахи в Нитрийской пустыне, современники великих преподобных Иоанна Лествичника и Исаака Сирина? И кто мы такие, сегодняшние путники, к концу своей, такой частной, жизни, в этой системе духовных координат?..

Рано или поздно перед каждым живущим человеком встают эти вопросы: зачем жил ты, человече, на свете, – и для чего? И зачастую нет ответа.

Конечно, можно сказать по-простому: посадить дерево, построить дом, родить и воспитать сына… Этим вроде бы все и сказано. Ну, кто-то еще уточнит и расширит: заработать достаточно денег, увидеть мир в его красоте, испытать какие-то доступные радости и удовольствия… Ну, хорошо: заработал, увидел и испытал, но дальше-то что? С чем ты переступишь эту роковую черту, что отделяет земную жизнь от жизни небесной?

С чем ты переступишь эту роковую черту, что отделяет земную жизнь от жизни небесной?

Как же отвечали на подобные вопросы прежние поколения ростовцев, волею судьбы и произволением Божиим заработавших деньги своими трудами и увидевших мир не только с топких берегов своего знаменитого Озера?

Тут весьма примечательна жизнь и благие дела крестьянина Ивана Алексеевича Рулёва (1821–1891).

Каков же был этот «золотой век» для Ростова Великого, – впору только замереть в изумлении! Какие люди, какие славные имена! Каждый из них – Кекины, Плешановы, Титовы, Мальгины, Серебренниковы и другие, числом неисчислимым – был легендой, о каждом можно писать книги, слагать песни, писать картины и снимать кинофильмы.

Соль Ростовской земли...

Потому столь обильны научные и бытовые исследования сегодняшних искусствоведов и историков Ростовского Музея-заповедника – А.Г. Мельника, Е.И. Крестьяниновой, А.Г. Морозова и других, ибо материала житейского здесь – бездонное море. Да и что тут много говорить, если преславный град Ростов и ростовцы-дружинники впервые помянуты в летописном рассказе «Повести временных лет» о походе к Царьграду варяжских князей Аскольда и Дира в 862-м году. Великий святой Патриарх Фотий в своих гомилиях впервые называет тех безымянных северных варваров под стенами Царьграда «народом Рос» – так было получено и закреплено в средневековой истории имя Древней Руси. В следующий раз ростовцы помянуты в набегах на Константинополь в 907-м и в 911-м годах легендарного князя Киевского Олега Вещего.

Но те седые времена окутаны непроницаемым пологом, и даже кажутся порой мифом, если бы не эти летописные упоминания. А вот XVIII–XIX века были совсем недавно, и, даже несмотря на коммунистическую разруху и катастрофы века XX-го, кое-что сохранилось – и, главное, письменные документы, отрада ученых, подобных А.Г. Мельнику и другим. Остались руины разрушенных, полуразрушенных и брошенных храмов на месте некогда многолюдных сел и поселков, оскверненные бульдозерами при устройстве окрестных карьеров городища, вроде Сарского и горы Святой Марии, – благодатная жатва археологов под руководством знаменитого А.Е. Леонтьева, знатока Русского Севера и, в частности, Ростовской земли. Словом, современным историкам есть чем заняться – благодаря, прежде всего, архивным документам. Но при более глубоком погружении в отдаленные времена, когда рукописные поминания естественным образом иссякают, можно посетовать, опять-таки, словами А.Г. Мельника:

«...строго документальное подтверж­дение этих мнений отсутствует»^[1].

О Григорьевском затворе, древнейшем памятном месте Ростова, у нас еще будет разговор.

Ну, а пока просто попытаемся рассказать хотя бы о малой части дел Ивана Алексеевича Рулёва, который в разное время прозывался крестьянином, ростовским временным купцом, купцом 2-й гильдии в Санкт-Петербурге, сторонним благотворителем, членом-сотрудником Ростовского Музея церковных древностей, попечителем Свято-Дмитриевского духовного училища – и опять-таки крестьянином.

Храм святителя Григория Богослова в Ростовском кремле. Фото: igrosam.ru

При том, что благие дела его и щедрые жертвы известны, а вот жизнь окутана то ли тайной, то ли понятным забвением, то ли скромность и «тихое и безмолвное житие» его буквально сбылось в его посмертной судьбе, как тысячи и тысячи раз возглашалось на ектениях, когда он в молитвенном созерцании стоял в уголке разных храмов, кафедральных соборов, в отдаленных монастырях и скитах. О жизни его практически ничего неизвестно, кроме самого простого: родился, жил, умер… Был щедрым жертвователем…

О жизни его практически ничего неизвестно, кроме самого простого: родился, жил, умер… Был щедрым жертвователем

Да и сегодня мы совсем немного знаем о нем – плохо читаемая памятная табличка на храме Григорьевского затвора, построенного митрополитом Ионой Сысоевичем на том предполагаемом месте, где несколько веков назад проходил обучение преподобный Сергий Радонежский, уроженец Ростова, где подвизались и начинали свои труды святитель Стефан Пермский, агиограф Епифаний Премудрый, и где, по самым смелым предположениям (вспомним сетования А.Г. Мельника), подвизался преподобный Феофан Грек, а в XII-м веке – даже древнерусский писатель Даниил Заточник... Сохранился поясной портрет в картинной галерее Ростовского Музея-заповедника и россыпь труднодоступных публикаций в «Ярославских губернских ведомостях» позапрошлого века: Иван Рулёв награжден, выражена благодарность, вручена золотая и серебряная медали, Великим князем награжден портретом, особо благословлен ярославским архиепископом за понесенные труды и за щедрые жертвы… В принципе, все это понятно, общо, трафаретно, обыденно, но вот о живой жизни Ивана Рулёва практически ничего неизвестно. И можно только по косвенным и весьма смелым догадкам, с допусками и предположениями, попытаться восстановить хоть какие-то сведения об этом удивительном человеке.

О живой жизни Ивана Рулёва практически ничего неизвестно

Размышляя об Иване Алексеевиче, чувствуешь себя тем узником из диалога Платона «Государство», который прикован в пещере спиной к выходу и видит перед собой на стене только тени людей, которые проходят снаружи, слышит звуки, пение птиц, обрывки разговоров прохожих, и только по этим неверным и призрачным теням и звукам узник может судить о том, что происходит в окружающем мире.

Реконструкция, воссоздание и догадка – вот наш удел. При том, что цифры и имена будут относительно точными.

Итак, Иван Алексеевич Рулёв родился в 1821-м году в деревне Кустерь близ Ростова, ныне ничем не примечательной, в крестьянской семье. Мать его была родом из соседнего богатого села Поречье-Рыбное (прежде Ловецкое), которое в разное время посетили три (!) российских монарха^[2]. При этом крестьянским званием он весьма дорожил, несмотря на большие коммерческие успехи, и только по необходимости принял звание «ростовский временный купец», затем – «купец 2-й гильдии в Петербурге». Купеческое звание давало права на торговую деятельность, и можно предположить, что Иван Рулёв пользовался этим по мере необходимости, но в душе чувствовал себя крестьянином.

В рассказе об Иване Рулёве приходится ограничиваться сухой статистикой, цифрами и сугубым перечислением дел. Так первые, зафиксированные документально пожертвования Ивана Алексеевича были сделаны в 1855-м году, во время Крымской войны, – юноше было в ту пору чуть больше 20 лет, но он уже мог пожертвовать на военные нужды 20 рублей серебром:

«Государственным крестьянином Ярославской Губернии Иваном Рулёвым и товарищем его пожертвовано в пользу раненых воинов 20 руб. сер., которые переданы в Главное Казначейство. 1855 год 11 ноября»^[3].

Для краткости изложения я разбил пожертвования Рулёва на три группы: мелкие – от 10 до 200 рублей, средние – от 300 до 600 рублей – и крупные – от 800 до 6000 рублей. Кроме того по завещанию им было оставлено 37500 рублей наличных денег. В целом – без учета недвижимости, хлебных магазинов и прочего – Рулёвым было пожертвовано только деньгами 58180 рублей. Помимо всего этого, строго задокументированного, Иван Алексеевич, конечно же, имел склонность к тайной милостыне, а потому полный учет всех его пожертвований невозможен.

Разумеется, это не умопомрачительное завещание А.Л. Кекина с его 13 миллионами рублей, пожертвованных на нужды Ростова, но все-таки примечательно, что имя Ивана Рулёва в отчетах о добровольных сборах на то или иное городское начинание писалось и поминалось едва ли не первым в списке жертвователей.

Имя Ивана Рулёва в отчетах о добровольных сборах на то или иное городское начинание писалось и поминалось едва ли не первым в списке жертвователей

Григорьевский храм в Митрополичьем саду Архиерейского дома был построен в 1670–80-х годах тщанием замечательного митрополита-храмоздателя Ионы Сысоевича, но сильно пострадал при пожаре 1730 года и полтора века пребывал в руинах и запустении. В середине XIX столетия помещение храма использовалось для хозяйственных нужд, в нем одно время даже располагалась скотобойня (!) – так что большевики в неподобающем использовании храмов не были, к сожалению, первопроходцами. Так храм и древнее мемориальное место и рассыпались бы в прах, если бы не ростовский крестьянин Рулёв:

«Этот храм воскрес из развалин в прежнем своем величественном виде», – отметил А.А. Титов. Деяние Рулёва этот наш великий земляк назвал «двойным подвигом: и благочестивым, и научным».

«Любители и знатоки археологии будут с почтением относиться к его имени, и оно не умрет для потомства».

Вот как сообщается об этом на страницах «Ярославских Губернских ведомостей»:

«Первая мысль и благое желание реставрировать храм Григория Богослова изначально принадлежали Ростовскому гражданину, известному ревнителю местной старины, Андрею Александровичу Титову. Желая достойным образом почтить 500-летие апостольской деятельности св. Стефана Пермскаго, А. А. Титов, по собственным его словам, ‟решился во чтобы то ни стало возобновить этот храм”, как место пострижения и приготовления к великой миссии Пермского первосвятителя. В речи, произнесенной на торжестве открытия и освящения Григорьевского храма и теремов 28 октября 1884 года, А. А. Титов заявил: ‟Скорбя о печальном положении этого исторического памятника, сожалея о равнодушии к заслуге нашего деятеля, силою проповеди присоединившего к православной земле Русской целую Пермскую область, мы, в память великого угодника, в память 500-летнего юбилея его миссионерской деятельности, решились... возобновить этот храм... Ко многим мы обращались, но (сперва) только двое откликнулись на наше воззвание: это – простой русский человек, крестьянин Ростовского уезда, Зверинцевской волости, деревни Кустери Иван Алексеевич Рулёв и почетная гражданка Елисавета Дмитриевна Мальгина; да будет имя их навеки занесено на страницы истории и археологии Ростова!»

«Благой пример нашел себе подражателей, и вскоре явились еще жертвователи на возобновление Григорьевского храма: А. П. Селиванов, купец Н. А. Ксенев, купец П. А. Галанин, Московские граждане А. М. Попов, В. Д. Коншин, И. С. Титов, А. И. Лыжин и другие. Так благая мысль воплотилась в дело!»^[4]

К сожалению, приходится опускать благие дела Ивана Рулёва – из-за их многочисленности. Кажется, в Ростове не было ни единого храма и монастыря, обойденного беспримерной щедростью этого уникального человека.

Кажется, в Ростове не было ни единого храма и монастыря, обойденного беспримерной щедростью этого уникального человека

Но были предприняты им и экономические нововведения, неизвестные прежде: так, в двух селах – Боровицах близ Кустери и Любилках под Петровском – он устроил хлебные магазины. Впрочем, предоставим слово самому Ивану Алексеевичу:

«Руководимый искренним желанием принести посильную пользу местным обывателям родины моей, я устроил в приходе моего селения Ростовскаго уезда, Яросл. губ., в селе Боровицах, хлебный магазин, который и снабжен мною в настоящее время разным хлебом в следующем размере: ржи 150 четвертей, овса 100 четвертей, ячменю 50 четвертей и пшеницы 14 четвертей. Хлеб этот предназначен мною для раздачи на обсеменение полей тем из числа нуждающихся в том крестьян прихода церкви Св. Игнатия Богоносца и Мученицы Параскевы в селе Боровицах, которые, о неимении собственного своего хлеба на обсеменение полей, представят письменное в том удостоверение от избранного по общему согласию каждого селения из среды себя, для этой цели, более или менее благонадежного и беспристрастного лица, об избрании которого заблаговременно должно быть сообщено тому, кому будет поручено наблюдение за этою выдачею; причем размер выдачи на каждую душу мною определен следующий: ржи три меры, овса – две меры, ячменю – мера, пшеницы же – по усмотрению тех лиц, которые будут наблюдать за порядком выдачи. Выдачу эту я постановил производить безвозмездно: то есть без всякой, со стороны получающих хлеб, платы за пользование, залога или поручительства, исключительно полагаясь на добрую совесть нуждающихся в том лиц, но с тем, чтобы полученный ими на обсеменение полей хлеб был ими возвращен по снятии жатвы и уборки ее; причем не возвративший таковой заем хлеба до нового посева лишается права на вторичное получение такой ссуды, за исключением того случая, если таковая неисправность произошла от независящих от него обстоятельств, как например: болезни, пожара, градобития (…) Тем, которые будут заведовать впоследствии этим магазином, я положил производить выдачу этого хлеба и прием его обратно в магазин следующим образом: желающему получить на обсеменение полей хлеб, оный должен быть отпускаем по казенной мере, вровень краев под гребло, обратный же прием его должен производиться с насыпкою хлеба сверх краев меры, по степени возможности и усердию заемщиков, отнюдь не притесняя крестьян ни излишнею требовательностию относительно насыпки этого верха, ни какими-либо другими приемами. Вместе с этим я положил при жизни своей самому наблюдать за выдачею и приемом этого хлеба, но, памятуя о дне кончины моей и желая, чтобы это учреждение не прекратило своего существования с кончиною моей, а продлилось бы по возможности на более продолжительное время, я после смерти моей поручаю наблюдение и производство этой выдачи и приема ссужаемого хлеба местному церковному старосте, при содействии священника нашей приходской села Боровиц церкви, если сей последний не отклонит от себя этой обязанности; причем, в вознаграждение за труды по сему делу, вся прибыль хлеба от насыпки его при возвращении заемщиками сверх краев меры должна поступать в пользу означенных священника и церковного старосты и делиться между ними поровну (…), и, в 3-х, более всего прошу не притеснять никакими средствами нуждающихся в этом хлебе лиц, пострадавших от неурожая и прочих (несчастий), но относиться к заемщикам снисходительно, памятуя, что все это сделано мною для бедных и неимущих. Ссыпаемый мною в этом магазине хлеб, равно как и самое здание, в случае смерти моей должно считаться собственностью церкви села Боровиц, священно-церковнослужителей которой прошу ежегодно 23 сентября совершать панихиду об упокоении души моей и родственников моих...».

Иван Рулёв тоже оставил свой след как создатель благотворительного фонда в помощь крестьянским хозяйствам

В Любилках под Петровском Иван Рулёв тоже оставил свой след как создатель такого же благотворительного фонда в помощь крестьянским хозяйствам:

«Устройство г. Рулёвым хлебного магазина при сельской церкви является еще совершенно новою и притом весьма практическою формой общественно-частной благотворительности в деле помощи нуждающимся в хлебе крестьянам»,

– сообщает об этом событии «Нижегородский листок» в 1885-м году.

К сожалению, сегодня уже невозможно восстановить, как долго продержалось это новаторское благое начинание Ивана Рулёва.

Поречье-Рыбное, ростовский район Ярославской области. Фото: Евгений Анатольевич Шелковников / ru.wikipedia.org

Конечно, восстановление Григорьевского затвора в Кремле по затратам и церковно-историческому значению несопоставимо с участием Ивана Алексеевича в устройстве, ремонтах, реставрациях, снабжении утварью, золочении глав и крестов, устройстве оград и разовых жертвах священно-церковнослужителям всех наличествующих в городе церквей и монастырей. Построил Иван Алексеевич и каменную часовню Св. блгв. Александра Невского на родине матери, в Поречье-Рыбном, в 1889-м году, в память о чудесном спасении Императора Александра III при крушении поезда 17 октября 1888 года. При Советской власти долгие годы эта часовня использовалась как керосиновая лавка. По сообщению иерея Юрия Данилова, настоятеля пореченского Троицкого храма, руины «керосинки», как ее прозвали пореченцы, были проданы местной администрацией в 2000-е годы, и на ее месте возведен жилой дом. Как к этому ни относиться, но все-таки памятная часовня, построенная Рулёвым, до последних времен служила пореченцам верой и правдой. Хотя бы в качестве керосиновой лавки.

Храмы Спасо-Яковлевского монастыря. Фото: pravoslavie.ru

Устроил Рулёв также Сергиевскую церковь в Яковлевском монастыре. Историк и краевед, референт Яковлевского монастыря Мария Рубцова так рассказывает об этом:

«Сергиевская церковь, устроенная в подклете Спасо-Преображенского собора бывшего Спасского Княгинина на Песках монастыря, сохранилась, но интерьер с утратами. Роспись частично сохранилась на сводах алтаря, по стенам вся роспись утрачена. В настоящее время этот храм не восстановлен и не используется под богослужения. В храме сохранилась могила настоятеля Спасо-Яковлевского монастыря, известного ученого епископа Амфилохия (Сергиевского-Казанцева), завещавшего похоронить себя здесь».

Можно заняться перечислением и других многих церковных дел Ивана Рулёва, но нужно ли? Половины из современных Рулёву 22-х храмов Ростова больше не существует. Монастыри, которые он возобновлял и украшал, ныне пребывают в плачевном, полуразрушенном состоянии (кроме, разве что, Яковлевского, где идут масштабные восстановительные работы). Поэтому ограничимся только лишь выдержками из его духовного завещания.

Здесь исчислены 25 монастырей, скитов и пустыней по всей Русской земле, которым Рулёв завещает, как правило, не менее 1 тысячи рублей. Из особо им почитаемых – только Спасо-Яковлевский Дмитриев монастырь получает 2 тысячи, и 3 тысячи – Свято-Пантелеймоновский на Афоне. Минимальная сумма пожертвования – 500 рублей, ее удостаиваются совсем немногие монастыри: Белогостицкий (в нем он уже многое возвел и отремонтировал), Задонский, Духов в Вологде и Борисоглебский Иринарховский. Всем другим Иван Алексеевич завещает по тысяче.

Спасо-Яковлевский монастырь Фрагмент гравюры И.М. Белоногова 1800-1871

Много это или мало? В ту пору заработок почтового служащего составлял 4 рубля ежемесячной платы. А пенсия от епархии семьям церковнослужителей, лишившихся кормильцев-отцов, исчислялась 10–15-ю рублями. В год...

Предоставим же слово самому Ивана Алексеевичу:

«...20 декабря 1891 года.

Я, нижеподписавшийся крестьянин Иван Алексеевич Рулёв, находясь в здравом уме и твердой памяти, но памятуя час смертный, заблагорассудил при жизни своей сделать следующее на случай смерти моей распоряжение относительно принадлежащего мне, трудами нажитого движимого и недвижимого имущества и настоящим духовным завещанием определяю: 1) Принадлежащий мне в г. Ростове, Ярославской губернии, в Кремле города, каменный двухэтажный дом с двором, приобретенный мною покупкою от Ростовского купца Петра Петровича Щапова, завещаю в Ростовскую городскую Исидора Блаженнаго Вознесенскую церковь (…). 2) Находящийся во дворе при означенном в первом пункте доме моем каменный двухэтажный о шести окнах флигель и дровяной сарай завещаю в пожизненное владение крестьянской девицы деревни Кустери Екатерины Алексеевой Голяковой, в возмездие за ее истинно христианское попечение обо мне в годы тяжелой болезни моей. После смерти Екатерины Голяковой имение это должно поступить в собственность помянутой выше Ростовской городской Исидора Блаженнаго Вознесенской церкви на тех же, изложенных в первом пункте сего завещания, условиях (...). Завещаю положить в Государственный Банк процентными бумагами 3000 рублей с тем, чтобы проценты с этого капитала употреблялись на нужды устроенного мною в селе Боровицах, Ростовскаго уезда, сельского училища (...). Если училище это по каким бы то ни было обстоятельствам будет закрыто, то весь завещанный мною капитал в 3000 рублей должен быть передан в Ростовскую Уездную Земскую управу для употребления процентов с него на нужды Земства (…). Государственными процентными бумагами 500 рублей и проценты с этого капитала должны употребляться в пользу священнослужителей храмов этого монастыря за вечное поминовение души моей и родственников моих по особой записи; в) завещаю внести в тот же (Рождественский) монастырь также Государственными процентными бумагами вечным вкладом 5000 рублей с тем, чтобы проценты с этого капитала употреблялись на отопление и освещение устроенного мною при этом монастыре странноприимного дома, а также на покупку и раздачу хлеба для странных этого дома; самый же капитал должен оставаться неприкосновенным. (…). Взнести в Ростовскую Ярослав. губ. Городскую управу Государственными процентными бумагами вечным вкладом 5000 рублей от моего имени с тем, чтобы проценты с сего вклада раздавались по распоряжению Управы бедным г. Ростова ежегодно не менее двух раз в год, к праздникам Св. Пасхи и Рождества Христова, по 50 копеек на каждого человека...».

Припоминается и завещание А.Л. Кекина, подобное этому, где великий уроженец Ростова вверяет банкирам некую сумму на благотворительность сроком на «сто лет». Видим и здесь, в завещании Ивана Алексеевича, «вечное поминовение души моей»… Но, увы, не суждены были Российской империи ни эти «сто лет» Кекина, ни «вечное поминовение» Рулёва, ни благотворительные раздачи по праздникам бедным и неимущим, ни странноприимные дома, ни богадельни, ни бесплатные больницы для простого народа… Увы… Скоро «золотой век» града Ростова подойдет к своему концу, и здесь, на берегу озера Неро, начнется совсем другая жизнь.

Иван Алексеевич далее рачительно распределяет свое движимое имущество – иконы, картины, ценные вещи, вплоть до большого медного самовара, который он, в числе прочего, отдает в тот же Рождественский женский монастырь. Прощает долги, а то, что остается (беспроцентный заем в тысячу рублей на 10 лет крестьянину Василию Мусинову из села Филимонова), завещает после своей смерти филимоновским церковным причетникам и самому храму.

Почему так обильно я цитирую его завещание? Благодаря этому мы не только можем в совокупности видеть благие дела Ивана Алексеевича (но не все, разумеется, многое совершено было втайне, многое я просто опускаю, за чрезмерностью и великим числом этих деяний), но и что-то личное можем о самом Иване Алексеевиче узнать: так, к примеру, в завещании помянута его родная сестра Евдокия Мясникова и девица из Кустери Екатерина Голякова, ухаживавшая за ним во время его последней смертной болезни (косвенно мы из этого можем заключить, что Иван Алексеевич никогда не был женат и, можно сказать, монашествовал в миру). Щедрость его благотворения храмам и монастырям никто никогда из родственников не оспаривал (тут уместно вспомнить, как за подобные дела родные золотопромышленника и затем афонского монаха Иннокентия (Сибирякова) пытались объявить его душевнобольным, – ну, действительно, кто в здравом уме пожертвует Церкви десятки миллионов рублей и построит грандиозный Андреевский скит на Афоне, – и это далеко не все деяния этого удивительного человека. «Помогите мне, – писал Сибиряков, – Я страшно богат»). Надо отдать должное и деловой рачительности Ивана Алексеевича: он, как правило, жертвует капиталы в ценных бумагах, а не в наличности – наличные деньги очень просто проесть, потратить на что-то стороннее и не относящееся к церковному делу, да и попросту потерять в неудачном вложении, – ценные бумаги же, хранящиеся в сберегательных банках под известным процентом, увеличивают на «сто лет» – по Кекину, или «навечно» – по Рулёву, благую работу денежного пожертвования. Конечно, при известной стабильности государства, – но кто мог предвидеть то, что произойдет совсем скоро с Россией?..

Разумеется, Иван Алексеевич получал в ответ не только безмерную благодарность настоятелей храмов, настоятелей и насельников различных монастырей и простого народа, но и властей империи. Так, в 1874-м году

«Государь Император, согласно положению комитета Министров, Всемилостивейше соизволил, в 30 день октября сего года, пожаловать лицам за оказанные ими отличия неслужебные, медали: (…) Казначею попечительства Гольдингенского Покровского братства, Санкт-Петербургскому 2-й гильдии купцу Ивану Рулёву серебряную на Станиславской ленте медаль для ношения на груди...» (так мы узнаем еще об одном общественном служении Ивана Алексеевича, уже в столице империи).

В 1876-м году ему пожалована серебряная медаль на Анненской ленте. В 1880-м году – золотая медаль на Анненской ленте. В 1884-м году – золотая медаль для ношения на груди на Станиславской ленте, и в том же году – еще одна серебряная медаль для ношения на шее на Анненской ленте. Это были знаки отличий «за заслуги неслужебные по Духовному ведомству», как сказано в наградных документах.

Однако, несмотря на крупные пожертвования в Спасо-Яковлевский Дмитриев монастырь и устройство там Сергиевской церкви, Иван Алексеевич в 1883-м году за дополнительные 200 рублей приобрел право быть похороненным на монастырском кладбище, заказав место для своей могилы «с южной стороны Зачатиевского храма, против окна, близ которого почивают мощи св. Димитрия». Эту лепту в 200 рублей можно считать дополнительным пожертвованием монастырю и поводом еще раз сделать добро. Неужели бы наместник монастыря отказал Ивану Алексеевичу без этих денег? Конечно же, нет, – но Рулёв, как всегда, был щедр.

Но тут снова вплетается в наше повествование грустная нота: А. Титов пророчествовал о том, что имя Рулёва, как восстановителя Григорьевского затвора, навсегда останется в памяти ростовского люда, но он ныне, как мне кажется, он подзабыт – искусствоведы, историки и знатоки знают и помнят, конечно, его, но по большей части все-таки занимаются купцами-«тяжеловесами». Даже в фундаментальном труде Е. Крестьяниновой и Г. Никитиной «Граждане Ростова» он ни разу не упомянут (хотя и был порой не только «ростовским временным купцом», но и «Санкт-Петербургским купцом 2-й гильдии»). Но и тут есть некое оправдание: «Граждане Ростова» посвящены описанию разветвленных купеческих династий, прежде сокольих помытчиков – элитного сословия ростовцев, документальное начало которым положено еще в «Писцовых книгах Ростовского уезда» 1629 года, при Царе Михаиле Федоровиче, а Рулёв – ну, что Рулёв: государственный крестьянин из деревни Кустерь… Только-то и всего. Можно заключить из его «казенного» звания, что предки его были прежде крестьянами Ростовских митрополитов, а после реформ Екатерины II из «монастырских» стали «казенными», т. е. государственными. Потеряна и могила его, хотя и упокоился он в знатном и знаковом месте – совсем рядом, за церковной стеной, покоились мощи святителя Димитрия.

Но тут пришли лихие времена для Ростова и в целом для государства:

«Дополнительное изъятие. По г. Ростову. 14 мая сего года (1922, – А.Г.)

Из Спасо-Яковлевского монастыря:

1. Риза серебряная святителя Димитрия, приблизительный вес – 25 пудов.

2. Сень с раки святителя Димитрия – вес 7 пудов 34 фунта 48 золотников...».

У мощей святителя Димитрия Ростовского. Фото: pravoslavie.ru

Мощи святителя Димитрия в 1930-мгоду отправились в схроны Музея – слава Богу, что их не уничтожили и не выбросили за ненадобностью. Братию разогнали. В монастырских строениях поселили разный пришлый народ из окрестных селений. Здесь был детсад, детский дом, в храмах разместились воинские и торговые склады… Когда монастырь был возвращен в лоно Русской Православной Церкви, архимандрит Евстафий (Евдокимов), первый наместник его, в 1991-м году вернул из Музея мощи святителя. Их – ввиду ветхости, запущенности и аварийности Зачатьевского храма – поместили уже в Дмитриевском соборе. За время всех этих столетних пертурбаций могила Рулёва была просто затоптана и благополучно утрачена, о чем вскользь поминалось в краеведческих публикациях.

Могила Рулёва была просто затоптана и благополучно утрачена, о чем вскользь поминалось в краеведческих публикациях

Хотя рядом с ней спустя 20 лет после его смерти, в 1911-м году, упокоился и А.А. Титов, без которого культурная жизнь города была просто немыслима. В настоящее время на месте предполагаемых захоронений И. Рулёва и А. Титова проводятся археологические раскопки в рамках масштабной реконструкции Зачатьевского собора монастыря. Ждем результатов.

И последнее, о чем стоит еще поразмыслить в связи с удивительно щедрой благотворительностью ростовских купцов. Их капиталы все-таки были наследственными, переходящими от прадедов – сокольих помытчиков – к дедам – пионерам Оренбургской линии и среднеазиатской торговли – и к сыновьям – промышленникам XIX-го столетия, фабрикантам, заводчикам, патриотам своего древнего города. А что же наш Иван Алексеевич Рулёв? Ведь у него не было таких могучих и состоятельных предков, да и откуда было им взяться? Недаром он всю жизнь только по торговой необходимости выбывал на время из крестьянского звания и снова в него возвращался. Но крестьянское происхождение его нисколько не препятствовало ему встречаться с Великими князьями, как в 1885-м году, когда он из рук высокого гостя Ростова, Великого князя Владимира Александровича, получил в награду его собственный портрет, не мешало ему общаться с Ярославскими архиереями, осыпавших его благодарностями, похвальными грамотами и официальными благословениями, да и с самими купцами, славными его современниками с Покровской улицы, «тяжеловесами», прихожанами Покровской церкви и храма Свт. Леонтия на Заровье. Был он и одним из устроителей Музея в Белой палате Кремля, и попечителем как Дмитриевского духовного училища, так и Тюремного замка, был попечителем Гольдингенского Покровского братства в Санкт-Петербурге… Такой вот «простой русский человек», по определению Андрея Титова, крестьянин из Кустери…

Какова же материальная подоплека его беспримерной благотворительности? Или, говоря другими словами, откуда Иван Алексеевич черпал средства для своих щедрых, невероятных раздач?

Когда я задал этот вопрос референту Спасо-Яковлевского монастыря, историку Марии Рубцовой, она весьма удивилась: никто и никогда почему-то не интересовался происхождением капиталов Рулёва. Да и сама фигура его блекнет в свете «тяжеловесов» с Покровской. Разве можно сравнить его с Алексеем Леонтьевичем Кекиным? С его пресловутыми и удивительными тринадцатью миллионами?

Но все-таки вопрос этот надо задать.

Так, историк и исследователь Ростовской старины Елена Драгунова предположила, что Иваном Алексеевичем в молодые годы был найден клад. Житейские и исторические основания для такой гипотезы есть: так, в крупном селе Угодичи близ Ростова в 1913-м году в составе крупного клада были найдены монеты VI–VIII веков. Подобные два клада с обильным чеканным серебром уже IX-го века в 1920-е годы были обнаружены совсем рядом с нашей деревней, в Анциферове и Алевайцине. Эти находки свидетельствуют не только о торговых связях Ростова с Ближним Востоком, с Персией и Византией в глубоком Средневековье, но и об относительном благополучии насельников древнего Ростовского удельного княжества. По легенде, дошедшей до нас в рукописи Хлебникова, сгоревшей в пожаре, в древние времена в нашей округе прославился грабежами тогдашних купцов разбойник по имени Анцифор – от него и получила название деревня, в которой некий крестьянин при огородных работах и наткнулся на клад. Клад этот, как и положено, был сдан властям, его отправили в губернский Ярославль, где он бесследно исчез.

Николай II с семьёй в Спасо-Яковлевском монастыре 22 мая 1913 г.

Но все-таки гипотезу о кладе надо отвергнуть: клады ищутся не для того, чтобы рассыпать найденное золото и серебро целых полвека по храмам и монастырям щедрой рукой, но чтобы сладко жить и мягко спать, никому о том не рассказывая. Наверное, так?

Герой же нашей истории вовсе был не таким.

Той же Елене Драгуновой не так давно удалось не без труда выяснить, используя недавно открытые государственные архивы, что источником богатства Ивана Алексеевича было то, чем он досконально владел с детства, а именно огородничество. Но, конечно же, в промышленных масштабах, и не в его родной Кустери, не в Ростове, а в Санкт-Петербурге. Недаром ведь его мать была урожденной пореченкой, а Поречье-Рыбное и до сего дня считается столицей русского огородничества. Вот как описывает это традиционное для пореченцев дело на сайте «Строительство.ру» Е. Шапочкин:

«Многие из них (пореченцев – А.Г.) отправлялись заниматься огородничеством в столицы, в Сибирь, а еще в нынешние страны Балтии и Финляндию, арендуя парники и выращивая там зелень, огурцы, редис, цветную капусту и, опять же, дыни с арбузами, которые были дешевле привозных из Бухары. Любопытно, что благодаря трудовому вкладу русских огородников излишки капусты Рига экспортировала в Западную Европу».

Таким и был источник благосостояния Ивана Рулёва.

И разве случайно три российских Императора, начиная с Александра I, побывали в Поречье? Они интересовались передовым огородничеством Ростовской земли и отдавали заслуженную дань уважения справным и трудолюбивым местным крестьянам-хозяевам. И разве не по праву и не по заслугам этих крестьян, к которым принадлежал и герой нашего очерка Иван Рулёв, Пореченская знаменитая пятиярусная колокольня, презрев архитектурные запреты своего времени, превзошла высотой колокольню Ивана Великого в Московском Кремле на несколько метров?..

Так и И.А. Рулёв, ростовский крестьянин, превзошел не только многих своих современников в деле благотворительности, но и нас, слабых и немощных духом своим.

Хочется задать простой, может быть, неуместный вопрос: а кто из ныне живущих богатых людей способен потратить свои капиталы не на яхты и личные самолеты, а на общественную пользу, на восстановление поруганных и попранных народных святынь?

Слава Богу, что мне повезло, и я знаю не одного, а даже двух подобных людей. Но имена их пока сохраним в благой тишине.