Ростовский купеческий род Кекиных

Алексей Леонтьевич Кекин, русский предприниматель и меценат, купец первой гильдии

Во время работы над историко-публицистическим исследованием «Розыск о том, чего больше нет» в одном из документов, посвященных сбору пожертвований на строительство храма на Гуменецком холме, я в числе прочих крестьянских «жертвенных пятаков» увидел совершенно уникальную сумму в… одну копейку, тщательно учтенную священником Александром Ивановым (позже этот священнический род в нескольких поколениях был известен под фамильным прозвищем Розовых). Что это было? Воплощенная в жизнь евангельская история о том, как Христос, находясь близ сокровищницы Иерусалимского храма, наблюдал за народом, опускающим в сокровищницу посильные приношения?

«Многие богатые клали много. Придя же, одна бедная вдова положила две лепты, что составляет кодрант. Подозвав учеников Своих, Иисус сказал им: истинно говорю вам, что эта бедная вдова положила больше всех, клавших в сокровищницу, ибо все клали от избытка своего, а она от скудости своей положила все, что имела, все пропитание свое (Мк. 12–44)».

Была ли пожертвованная копейка последней у нашей безвестной ломской старушки, или просто справный крестьянин так странно «пошутил», опустив в кружку медную крохотку – ныне уже нам не узнать: тех людей давно уже нет на земле, как и нет нашего гуменецкого храма под Ростовом Великим, славного своей красотой лишь в архитектурных чертежах Ярославского епархиального управления.

Но я не о том, не о бедной иерусалимской вдовице с ее прославленными на тысячелетия двумя лептами, но о тех богатых, которые «клали много». Разве их жертвы, их приношения не достойны памяти нашей?

Ныне разговор наш о них.

Купец А.Л. Кекин завещал Ростову недвижимого имущества и земли на 13 миллионов рублей

Конечно, с Алексеем Леонтьевичем Кекиным, завещавшим Ростову недвижимого имущества и земли на 13 миллионов рублей на устроение в городе университета, не сравнится никто из прежних ростовских купцов. И тут дело ведь не только в деньгах, – кроме денег было ведь и устройство городского водопровода, и развитое фабричное дело с сотнями рабочих мест, и домостроительство по всей Российской империи – доходные дома, построенные Кекиным, до сих пор украшают собой не только Ростов, но и Санкт-Петербург… Храмы, часовни, дома призрения… На родовом кладбище в подростовных Варницах Алексей Леонтьевич возвел храм вмч. Уара, в котором после Октябрьского переворота работала лесопилка, – к слову, она работает и сейчас, рядом с храмом. В начале 1990-х годов храм передали Троице-Сергиевой лавре, и какое-то время мы были даже его прихожанами. Молились прямо над могильной плитой Алексея Леонтьевича, расколотой надвое. Но в ту пору заканчивающегося социализма мы не знали о Кекине ничего – давняя купеческая благотворительность града Ростова крепко замалчивалась, словно и не было в природе ее никогда.

Храм святых Паисия и Уара (Варницы). Фото: yandex.ru/maps/

Ростовские купцы – Мальгины, Сребренниковы, Титовы, Шляковы и многие другие – известны были этой своей беспримерной благотворительностью и общественной деятельностью. Именно благодаря таким людям, как Храниловы, Кайдаловы и Титовы, от неминуемого разрушения был, в частности, спасен Ростовский архиерейский дом, или сегодняшний Кремль, эта жемчужина Золотого кольца России, свидетель беспримерного расцвета церковного зодчества XVII столетия, а также многие храмы, колокольни, монастыри. Конечно, в одиночку такие дела и свершения были просто немыслимы, и никому, даже А.Л. Кекину с его миллионами, не суждено было бы решить таких глобальных задач и проблем, накопившихся к середине XIX столетия в граде Ростове. Только соборному, общему деланию это было под силу.

И, как ни странно, не было равнодушных: есть у человека капитал – жертвует деньги (купцы); есть административный дар организации общего дела – собирает людей, убеждает, просвещает через собственные исследования и книги (А. Титов); имеет дворянин музейного достоинства фамильные ценности – жертвует в новосозданный Музей церковных древностей родовые иконы, исторические реликвии, нумизматические коллекции, ставленные древние грамоты (А. Булатов, предводитель дворянства); может изучать, классифицировать, приумножать и хранить – так будь же многолетним хранителем и директором Музея в Белой палате (И. Шляков), приумножай, храни, береги… Об этих замечательных людях и о купеческих династиях неоднократно писали нынешние ростовские искусствоведы и знатоки – Е. Крестьянинова, Г. Никитина, А. и Л. Мельники, А. Морозов, В. Вахрина, А. Виденеева, В. Пак, Т. Колбасова и другие. Однако в процентном отношении купеческое сословие составляло более 50% от населения города, то есть каждый второй ростовец был мелким, средним или крупным купцом, а это – ни много ни мало – более 10 тысяч народа. При всех стараниях и трудах уважаемых Е. Крестьяниновой и Г. Никитиной (замечательные исследования «Граждане Ростова», «Преславный град Ростов» и другие) почти все ростовское купечество, кроме самых прославленных фамилий вроде Кекиных, Плешановых, Титовых и прочих «тяжеловесов», осталось просто за пределами сегодняшнего общего информационного поля. И это понятно: невозможно объять необъятное. И на том спасибо нашим труженикам из Музея-заповедника. Ведь при Советской власти мы не знали и этих имен, которые сейчас на слуху. Слепцами и невегласами бродили по Покровской (некогда, конечно же, Ленинской) улице, приближаясь к белокаменному чуду Кремля, и не подозревали даже, что в каждом из проходимых нами домов жили и проживали свои непростые дни великие и славные делами своими люди, что частыми гостями в этих домах бывали как знаменитые поэты (Жуковский и прочие), историки, великие князья и всероссийские императоры – слава и честь прошедшей великой эпохи символического «собирания земель», русской промышленной революции, овеществленной исторической памяти (Музей церковных древностей).

Почти все ростовское купечество осталось за пределами сегодняшнего общего информационного поля

Сколько раз бывал в Ростове Иван Грозный? Не менее пяти. Сколько храмов заложено в городе по его царскому попечению? И каких! Чего стоит хотя бы головной храм Авраамиева монастыря, возведенный после покорения Грозным Казанского ханства. Даже полуразрушенный и оскверненный большевиками и людским безразличием, он и сегодня поражает невероятным архитектурным дерзновением. Петр Великий на топких берегах озера Неро размышлял, не тут ли ему заложить первые корабли русского флота, но не рискнул из-за здешних неглубоких вод и заложил русский флот чуть ближе к Москве, на Плещеевом озере, в Переславле. Его отцу, царю Алексею Михайловичу, из нашей Ломской округи поставлялись охотничьи соколы, и сегодня соколов здесь множество. Сокол в древности был и символом града Ростова. Как показали последние научные исследования^[1], сокол, а не сегодняшний олень, был изображен на гербе Ростова. После кончины Алексея Михайловича соколиная охота захирела и весьма сократилась, а к концу XVIII столетия ростовское сословие сокольих помытчиков было упразднено, члены его чуть ли не всем наличным составом записались в купцы. И началась уже совсем другая жизнь здесь, на берегах озера Неро.

Богоявленский собор Авраамиева монастыря

Рассказывая в кратких словах о соколином промысле под Ростовом, я пытаюсь обозначить причины и основания тех славных дел, которые имели место уже в следующем столетии, в XIX, а именно – обозначить природу происхождения капиталов ростовцев, ведь для того, чтобы жертвовать на общественные нужды и заниматься благотворительностью, надо сначала заработать деньги не только в достаточном количестве, но и с неким излишком. И не только ведь заработать, но и быть особенным человеком, чтобы раскрыть денежный кошель на разнообразные нужды современного тебе общества, помочь неимущему, не ожидая порой никакой благодарности, – ведь то, что произошло после Октябрьского переворота 1917 года, вполне продемонстрировало «благодарность» тех, на чьи нужды и беды ростовское купечество жертвовало немалые средства. Воплотилась доточно пословица в XX веке: «Голодное брюхо не помнит добра».

Но речь сейчас не об этом, печальном и, увы, неотвратимом.

XVIII век в чем-то был более спокойным временем, чем век XIX, а тем более век XX. По крайней мере, сокольи помытчики благополучно жили в Ростове, зная свое уникальное ремесло досконально: ловить молодых птиц, воспитывать из них добрых и послушных охотников, но купечество, куда за малыми исключениями поверстались по окончанию промысла наши помытчики, уже было не столь простым делом-занятием, передаваемым от отца сыну, – тут требовалась и деловая сметка, и мобильность, и готовность к риску, потому что вполне реально было не только потерять вложенные, свои и заемные, капиталы – при ошибке с выбором товара, но и саму жизнь. Да и многое зависело от удачи, или – говоря по-другому – от Божьего благоволения.

Само местоположение Ростова вполне благоприятствовало успешному купеческому промыслу – близость столиц, как новой, так и старой, реки – малые, вроде Которосли, и великие, вроде Волги, близость губернского крупного Ярославля, славный и обильный Торг под кремлевскими стенами… Грех было не воспользоваться представлявшимися возможностями. Нужно было только труд приложить и смекалку. Тут, как пример, можно и наших ломских Лыковых помянуть добрым словом: справные крестьяне в XIX столетии, уже в третьем поколении, устроили в нашей деревне колбасное и картофеле-паточное производства, часть Лыковых обосновалась в Ростове, построив и купив каменные дома как в Кремле, так и в приходе храма свт. Леонтия на Заровье, другие остались в Ломах, – кажется, кто-то из Лыковых жил еще на нашем холме и в разруху 1960-х годов, пока совхоз окончательно не прихлопнул нашу некогда многолюдную и богатую деревню – ради блага народа, конечно.

Лихие ростовцы одними из первых в империи поняли, какие баснословные выгоды, но и связанные с ними смертельные риски сулила так называемая Оренбургская линия. Она пуповиной соединяла европейскую Россию и Среднюю Азию – с Хивой и Бухарой, куда потоком поступали товары из Манчжурии, Китая и Индии. Кто же открыл этот торговый путь? Сказать точно весьма затруднительно, но краеведами поминается справный крестьянский род Дюковых из подростовных Угодичей. Имели Дюковы отношение и к основанию города Оренбурга – до сих пор там есть так называемая «Дюковская линия» и дом Дюкова. Также следует помянуть и династию Весниных – о чем свидетельствует тот факт, что за развитие «азиатской торговли по Оренбургской линии» и сбыт российских товаров в Среднюю Азию Петр Веснин в 1843 году был награжден золотой медалью. Начало торговли на Уральской линии было положено и Дмитрием Гавриловичем Кекиным. Торговля была столь успешна, что он оставил своим сыновьям денежный капитал в 90000 рублей и новый дом в Ростове, построенный им около 1680–1690 гг. Его средний сын Алексей продолжил дело отца.

«Согласно семейному преданию, – сообщают Е. Крестьянинова и Г. Никитина в фундаментальном исследовании “Граждане Ростова”, – начальник края И.Н. Неплюев знал А.Д. Кекина лично и иногда пользовался его советами в случаях, требующих знания местных обстоятельств. Именно он помог И.Н. Неплюеву в выборе места для основания крепости Оренбург».

У старшего, Григория Дмитриевича, особо прославился средний сын Алексей (1741–1802). Он продолжил дело отца за Уралом. Во время восстания Пугачева он был в Оренбурге, где пережил полугодовую осаду, был активным защитником крепости, нес караульную службу, подносил пушечные снаряды артиллеристам… Два-три раза в год Алексей Григорьевич отправлял торговые караваны в Хиву. Трижды его караваны подвергались разграблению. Один раз он потерял часть товара и весь собственный капитал. То, что осталось, было реализовано, и выручка пошла на погашение кредита.

«Доброе имя и “купецкая честь” были дороже денег. Алексей Григорьевич непременно бы разорился, но его выручил петербургский купец Кусов, который ссудил его новым кредитом в 40 тысяч рублей и дал в долг товаров еще на 50 тысяч рублей. Алексей Григорьевич сумел вернуть свой капитал и даже остался с прибылью, но вот детям своим завещал прекратить Хивинско-Бухарскую торговлю как слишком рискованную, потому как в этой торговле можно потерять все средства, но главное – можно лишиться и своего честного имени» («Граждане Ростова»).

Но он далеко не был первым в этих предостережениях – еще Григорий Дмитриевич Кекин, который с 1730-х годов занимался Оренбургской линией, своим потомкам строго-настрого запретил эту деятельность. Почему же? Да, барыши Оренбургская линия давала большие, – но это при условии, что караван дойдет до Хивы и вернется обратно, но тут уже в силу вступала «Госпожа Удача», – можно было в одночасье как разбогатеть, так и голову потерять, потому что по тогдашней статистике каждый третий караван подвергался разбойному нападению и разграблению. Приказчики, обслуга и охрана либо погибали в бою, либо уводились в рабство и в плен – на десятки лет, навсегда. Самых ценных и незаменимых приказчиков купцы выкупали за немалые деньги, но основная масса так и заканчивала свои дни в среднеазиатской пустыне, в глинобитных аулах и кишлаках^[2].

Тем не менее искателей денег было не остановить, и старший сын Алексея Григорьевича Николай (1771–1829) еще при жизни отца, втайне от него и вопреки родительскому неблагословению, вел эту рискованную торговлю совместно со своим тестем, переславским купцом А.В. Темериным, по Оренбургской линии – в Троицке, Оренбурге, Уральске, Гурьеве, Астрахани…

Ростовцы были в числе первых русских предпринимателей, рискнувших вести торговые дела со Средней Азией

Что из себя представлял торговый караван, снаряжаемый ростовскими купцами, которых столь снедала неутолимая жажда сверхъестественных барышей? Рисковые купеческие головы объединялись в артель, закупали в центральной России и везли на Оренбургскую линию ткани (мануфактуру) и изделия местных промыслов, а обратно – кожи, шерсть, хлопок, специи, чай, шелковичные коконы и другие специфические товары Средней Азии. В Оренбурге формировался очередной караван – как правило, он состоял из двух, а то и из трех тысяч вьючных верблюдов и довольно многочисленного сопровождающего народа – погонщиков, приказчиков, казаков охраны. Перевозились также в караванах и значительные денежные средства, и не только для оплаты «оборотного» товара, но и для своеобразного ювелирного среднеазиатского промысла. Так, к примеру, на Востоке большим спросом пользовались крупные и тяжеловесные медные «екатерининские» пятаки. Их возили мешками. В Коканде, Бухаре и Хиве монеты переплавлялись в металл, который затем перерабатывался в кольца, браслеты, мониста и прочее. Вывозились из России и золотые монеты, и «николаевское» серебро, изъятое из денежного оборота. Задержанный в Бухаре во время очередного военного конфликта с Россией ростовец Н. Одинцов сетует, что весь товар он благополучно сбыл, закупил хлопок и шелковые коконы для обратной дороги, а вот серебряную монету весом в добрый десяток пудов и ценой в 35 тысяч рублей никак не может продать – нет покупателей. Только для перевозки серебра Одинцову пришлось в Оренбурге нанять четырех верблюдов… (Позже такие нумизматические перемещения законодательно были запрещены, как подрывающие финансовую стабильность империи.) Само собой разумеется, что такие караваны, пересекающие среднеазиатские пустыни, были лакомой поживой для киргиз-кайсаков, которые несметной ордой атаковали незадачливых искателей барышей. Новые и новые караваны, снаряжаемые ростовцами в Оренбурге, зачастую ориентировались в пустыне не только по звездам, но и по остовам верблюдов, полузанесенных песками, оставшимся от тех караванов, которые не дошли никуда. Как бы там ни было, но ростовцы были в числе первых русских предпринимателей, рискнувших вести торговые дела в опасном пограничье, способствуя превращению Оренбурга в главный центр торговли со Средней Азией.

Сегодня – через полтораста столетия – кажется, что все довольно-таки просто: договаривайся с друзьями-купцами, доставляй искомый товар в Оренбургскую крепость и сопровождай караван по пустыне в Хиву. Ну да, дело за оборотными средствами, и путь долгий и трудный, «за морем телушка – полушка, да рубль перевоз»… Но это не все – мы крепко забыли о том, что на протяжении столетий тамошние пустынные земли орошались кровью безмерно, и если даже бегло заглянуть в Википедию, сразу становится очевидно, что пространство, которое пересекали торговые караваны в XVII–XIX веках, представляло из себя гремучую смесь. Просто остаться в живых было задачей не из простых. Во время покорения этих мест «белым генералом» Михаилом Скобелевым здесь погибали десятки, если не сотни тысяч людей – как русских солдат, так и воинов туземных ханов, и пустыня являлась настоящим полем сражения. Пройти без потерь мирному торговому каравану от Оренбурга до Хивы было сродни тому, как проскользнуть сухим между струями проливного дождя. Но отчаянные ростовцы все-таки отваживались на это. Только спустя полтора века с начала освоения Оренбургской линии Туркестан был замирен генералом Скобелевым и интегрирован в состав Российской империи.

Известная благотворительность ростовских купцов вовсе не свидетельствует о бездумном расточении капиталов, нажитых трудами предков

А.Л. Кекин обмолвился в своих записках: «Жили предки, по преданью, богато, но скупо и расчетливо». Откуда богатство – понятно, но скупость уже не была свойственна внукам и правнукам сокольих помытчиков и первопроходцев Оренбургской линии. Какие-то капиталы уже были накоплены здесь. Конечно, известная благотворительность ростовских купцов вовсе не свидетельствует о бездумном расточении капиталов, нажитых трудами предков. Они были и оставались деятельными и предприимчивыми хозяевами. Мальчишек-наследников с нежного возраста отцы приобщали к ведению дел, возили с собой по всероссийским славным ярмаркам вроде Нижегородской и Макарьевской, с торговыми поручениями и с деньгами отправляли в другие города… Конечно, иногда тот или другой купеческий род захиревал, наследники проживали имущество и выходили из купеческого сословия, но это были исключительные случаи. А правилом было все-таки приумножение капиталов, расширение торгового дела, переезд в столичные города. Так, А.Л. Кекин с 10-летнего возраста был приставлен отцом вести деловую переписку и помогал в различных делах. Вот как сам Алексей Леонтьевич вспоминал свое детство и эти дела:

«…Мой день после окончания школы был таков: утром или шла приемка и отдача сахару, пуху козьего пуху или меду. Затем счета писались, ходил в город за получением и со счетами. Иногда золота, серебра надают – едва несешь. На почту ходил за письмами и с письмами, случалось по 4 раза в день, и ежедневно – по 2 раза»^[3].

И далее продолжает:

«…золота… было так много, что оно отягощало, и платили лаж за бумажки, а серебро для нас представляло наказанье без причины счетом его в рублях и еще несноснее – в мелочи, которой много было, называемой “слепой”, старинной, что трудно было разбирать стоимость»^[4].

Когда Алексею исполнилось 16 лет, Леонтий Федорович посчитал его совершенно готовым вести самостоятельные дела, и подростка отправили в Санкт-Петербург заниматься ни много ни мало… хлебным экспортом за границу. Его младший брат Владимир числился, как и Алексей, потомственным почетным гражданином и ростовским купцом, хотя жил в основном в Москве. Вкладывал деньги в различные торговые предприятия. В Казани до сих пор одним из архитектурных шедевров является знаменитый «Дом Кекина», расположенный на ул. Горького. Его построил уже его сын, Леонтий Владимирович, в 1903–1905 гг.

«Это был предприниматель нового в России середины XIX века типа – не торговец и не фабрикант, а именно, предприниматель, его инициативы и дела были чрезвычайно многообразны, он вкладывал деньги и в хлебную торговлю, и в промышленность, и в строительство – в Москве, Санкт-Петербурге, Казани, Рыбинске и т. д.» – так характеризует Владимира Леонтьевича И. Баринов в монографии «История российского предпринимательства».

Но самым выдающимся из Кекиных стал средний сын Леонтия Федоровича Алексей (1838–1897), оставивший собственноручные памятные записки.

Ростовский кремль с высоты птичьего полета

Для краткости изложения, вероятно, стоит просто привести цитату из «Граждан Ростова» Е. Крестьяниновой и Т. Никитиной, предпринявших невероятный труд по составлению своеобразного свода о ростовском купечестве:

«В 1855 г., в шестнадцатилетнем возрасте, он был отправлен в Санкт-Петербург руководить экспортом хлеба за границу. В столице А. Л. Кекин стал заниматься самообразованием, за 3 года выучив немецкий, английский и французский языки. Спустя 20 лет его состояние оценивалось в 3 миллиона рублей. Столь значительные средства А.Л. Кекин активно вкладывал в благотворительность. В 1875 г. он стал почетным попечителем Санкт-Петербургского учительского института и в этом звании состоял до конца жизни. В этом же году на Васильевском острове, в трех приобретенных домах, А.Л. Кекин устроил богадельню, бесплатную столовую и приют. Не забывал купец и родной город. В 1878 г. он основал фабрику “Ростовская льняная мануфактура” (“Рольма”). В 1886 г. на собственные средства построил водопровод. 26000 рублей были пожертвованы А.Л. Кекиным на реставрацию Ростовского кремля. Не оставив наследников, он завещал все имущество ростовскому городскому обществу. Обнародованное завещание потрясло горожан. В распоряжение городского общества перешли четыре больших каменных дома в Санкт-Петербурге, 50000 десятин земли в Новгородской, Ярославской и Тверской губерниях, а также капиталы общей суммой около 2 млн рублей. В 1907 г. в Ростове на средства, завещанные меценатом, открылась гимназия, для которой в 1910 г. было построенное великолепное здание. Сегодня в нем располагается гимназия имени Алексея Леонтьевича Кекина…»

На 26000 рублей, пожертвованных Кекиным на реставрацию Кремля, была восстановлена церковь Иоанна Богослова и юго-восточная башня Кремля

Водопровод, построенный А.Л., до сих пор снабжает город водой из реки Которосль. А производственные помещения бывшей «Рольмы», проработавшей все годы при СССР и благополучно загнувшейся в горбачевскую перестройку, производят сильное впечатление до сих пор. Но и ныне их в полной мере не могут освоить московские и местные предприниматели, хотя и создан здесь весьма внушительный торговый и культурный центр, – но кто из теперешних предпринимателей может сравниться с А.Л. Кекиным?..

Проект храма сошествия Святого Духа на Митрофаниевском кладбище С-Петербурга

На 26000 рублей, пожертвованных Кекиным на реставрацию Кремля, была восстановлена церковь Иоанна Богослова и юго-восточная башня Кремля, в ней была размещена первая городская публичная библиотека. На ее устроение Алексеем Леонтьевичем было дано 750 рублей и подарено 400 книг. Был Алексей Леонтьевич и храмоздателем – после смерти своего единственного сына, в 1885 году, на Митрофановском кладбище в Петербурге, которое ныне превращено в свалку, он построил храм Семи отроков Эфесских и Сошествия Святаго Духа (ныне утраченный); в 1890 году – в петербургской богадельне «Гавань» – возвел храм свт. Леонтия Ростовского; над родовыми могилами в Варницах, в 1893 году, – церковь во имя свв. Паисия и Уара, где в 1897 году и сам упокоился. В самом начале 1990-х годов мы были прихожанами этого храма и молились над могильной плитой Алексея Леонтьевича, весьма смутно догадываясь о том, кем был человек, лежащий под ней. При храме была построена и богадельня, позднее перестроенная в приходскую школу.

Таким был и остался в памяти града Ростова этот замечательный человек. Шесть поколений ростовцев начинали свою жизнь под сводами прежде средней школы № 1, затем гимназии его имени, – тут нечего добавить. На Покровской улице в Ростове ждет посетителей Музей российского купечества, устроенный в усадьбе Кекиных, а в ней, в скромном кабинете хозяина, на пришедшего смотрит с портрета пристальный испытующий взгляд благообразного нестарого человека с единственным орденом на парадном сюртуке, и кажется, что Алексей Леонтьевич будто бы вопрошает досужего посетителя: «Ну а ты, что ты сделал для общего блага?»

(Продолжение следует.)