«Отрежу тебе голову» и прочая повседневность

Клятва из 1998-го

Художник: Фредерик Уильям Бёртон

Когда в июле 1998 года террористы из т.н. УЧК напали на Ораховац, многие албанцы разбежались из города, чтобы не пострадать во время уличных боев, которые шли в течение трех дней между боевиками и нашими силами безопасности. После освобождения города обстановка улучшилась, и тогдашнее руководство пыталось привести жизнь в обычное мирное русло, призвало все предприятия возобновить работу. С той же просьбой к нам обратился и директор нашего производства, приказав нам, руководителям на местах, быть снисходительными к тем албанцам, которые пока не выходят на работу, потому что все знали, что из-за жестоких боев в городе многие из них бежали и еще не успели вернуться. Было объявлено, что рабочее место сохраняется за человеком в течение месяца. В случае неявки работника за это время он теряет место, а его данные передаются в полицию для дальнейшего разбирательства.

Многие албанцы ночью ходили в форме боевиков, а днем, одетые «по гражданке», становились «абсолютно мирными жителями»

Эти меры были приняты по причине небезосновательных подозрений, что поводом долгого отсутствия некоторых албанских сотрудников было их участие в террористической УЧК. Некоторые из них хоть и не участвовали в боях «за албанское дело», но помогали боевикам, копая рвы, траншеи, строя укрепления. Кроме того, не была тайной и знакомая русским история: многие албанцы ночью ходили в форме боевиков, а днем, одетые «по гражданке», становились «абсолютно мирными жителями». Доказать их участие в бандитских формированиях было очень сложно. Насколько помню, ни один из албанских сотрудников нашего предприятия не был лишен места на основании изданного руководством края указа. К слову сказать, в отличие от нас, для албанцев не было такой уж большой трагедией лишиться официальной работы: у них были свои альтернативные источники дохода, свой частный семейный бизнес. Мы, сербы, никогда не мешали им проявлять такое трудолюбие и деловую хватку, даже ценили.

Как только указ вступил в силу, в течение 10 дней почти все мои подчиненные из албанских работников вернулись на производство. За исключением Х.К. Проходили дни, шло время, а его все не было. Никто из сотрудников или действительно не знал, что с ним, или не хотел мне говорить. Я был уверен, что он не погиб: Ораховац – маленький город, и, случись что, узнали бы моментально. Подумал: может, уехал за границу, тогда многие албанцы использовали военные действия в Косово и Метохии как предлог для получения убежища на Западе.

Постепенно начал даже забывать об этом человеке и перестал на него рассчитывать, как вдруг одним прекрасным утром, когда прошли уже все сроки, увидел его на предприятии: беседует с другими работниками, достает из шкафчика свою рабочую одежду. Удивленный и возмущенный, я рявкнул:

– Где тебя носило?! Ты понимаешь, что все сроки прошли, и я тебе обязан поставить прогул, уволить тебя? У меня такой приказ!

Деян Бальошевич

Тот взглянул на меня злобно, закрыл шкаф и ответил:

– Уволишь? Ты – меня? А знаешь ли ты, что, когда настанет наше время, я тебе голову отрежу?

Наступила мертвая тишина. Все замолчали разом, сделав вид, что занимаются своими делами, смотрели по сторонам, и только мы смотрели друг другу в глаза. Я вышел из здания, закрыл дверь. Прекрасно понимал, что значит это их «наше время»: оно неумолимо приближалось при поддержке Запада. По реакции остальных рабочих я убедился еще раз, что он пользуется у них большим авторитетом, что он для них – гораздо больший начальник, чем я, какой-то там серб. Был ли он участником бандформирований, не знаю.

Продолжил работу, не придавая большого значения его угрозе. Подумал: произнес это, будучи в состоянии аффекта, – может, в ходе боев погиб кто-нибудь из его семьи, что было нередким случаем в городе. Утешал себя, что нет на свете такого места, где отношения между начальником и подчиненными идеальны, а уж тем более у нас, в Косово и Метохии, где взаимоотношения целых народов веками подвергаются испытаниям, плюс еще участившиеся столкновения между бандитами из УЧК и нашими силами безопасности.

С того дня нормальных отношений с ним не было, хотя и мы, и албанцы пытались хотя бы на работе продолжать общаться и сотрудничать, не доверяя друг другу. Какое еще доверие: разрушены все отношения, нападение, хоть и безуспешное, террористов из УЧК на Ораховац, гибель многих – и албанцев, и сербов. Да и повода для примирения не было: очень скоро в Косово и Метохии началась война, агрессия НАТО на тогдашнюю Союзную Республику Югославию.

Когда наступило «их время»

КФОР. Фото: Reuters

Война закончилась нашим поражением. Наступило, как говорят албанцы, «их время». Их союзник, или лучше – хозяин – НАТО, замаскированный под КФОР («международные силы для обеспечения стабильности в Косово»), господствует над Косово и Метохией, согнав оставшихся сербов в гетто – анклавы. В одном из таких анклавов оказался и я.

Большинство сербов ушло из Косово и Метохии. Из моего города тоже. Вопреки всему я решил остаться в Ораховце, несмотря на последствия.

Очень скоро мы, оставшиеся сербы, стали «законными» целями для албанцев, воодушевленных присутствием КФОР и жаждущих мести

Очень скоро мы, оставшиеся сербы, стали «законными» целями для албанцев, воодушевленных присутствием КФОР и жаждущих мести. В один день мы оказались в полном албанском окружении – в тотальной изоляции от мира нетрудно было прийти к выводу, что мы оказались никому не нужны. Последовали, как и ожидалось, массовые похищения и убийства моих сограждан, поджоги и захваты их домов и имущества. Просто кожей я чувствовал, как стягивался албанский стальной обруч вокруг нашего анклава, как росла угроза для все уменьшающегося числа сербов. То, что опасность угрожает и лично мне, я понял, когда в один день в центре анклава встретил Х.К. (он продавал овощи с прицепа) и вспомнил его угрозы. Это случилось тогда, когда КФОР решил убрать колючую проволоку вокруг анклава, и албанцы в первый раз после войны смогли въехать в нашу часть города. Многие албанцы использовали эту возможность как повод для легкого заработка: по многократно завышенным ценам они продавали еду, ведь купить продукты дешевле можно было только в албанской части Ораховца, для сербов недоступной и запрещенной.

Х.К. увидел меня. Наши взгляды встретились. Смотрели прямо в глаза, как будто продолжая тот разговор на заводе, понимая, что положение изменилось, что сейчас настало «их время». Оба встревожились, пытаясь не выдать своего волнения. Хладнокровно, сохраняя внешнее спокойствие, я попытался показать ему, что страха не испытываю, но по выражению его лица ясно увидел, что он застигнут врасплох моим нахождением в Ораховце – вероятно, он ожидал, что я вместе с другими сербами сбегу из края после поражения в войне. Я увидел зловещую ненависть в его взгляде и понял, что ничего хорошего мне не светит: помимо общей опасности для всех нас, тут еще и личная смертельная ненависть, и только он и я знаем о ней. Оба поняли в тот день, что так просто, одними мрачными взглядами, дело не закончится.

К моему несчастью, Х.К. жил поблизости от сербской части города, и мы часто встречались теперь у входа в анклав. Каждый раз он смеривал меня угрожающим взглядом, лицо искажалось ненавистью. Хорошо еще, что все эти встречи проходили на многолюдной улице, при ненужных ему свидетелях. Груз тревожной неизвестности все больше давил меня, но я чувствовал, что и я сам стал для Х.К. тяжким испытанием. Было видно, как он терзается злобой. Как же: дал слово при своих единоплеменниках убить серба, «его время» пришло, а он, к своему стыду, не может отомстить обидчику, несмотря на то, что никто ему уже не мешает! Иногда я думал, что он, наверное, сожалеет о сделанном при всех гнусном обещании мести, чем связал себя – данное слово он должен сдержать, что очень ценится в албанской среде.

Я увидел зловещую ненависть в его взгляде и понял, что ничего хорошего мне не светит

Хуже всего для обоих был простой факт: я вообще не собирался увольнять его – ни тогда, ни даже если бы он пришел на работу еще позже, хотя бы потому, что мое слово мало что значило на предприятии, ибо я не был членом правящей в то время партии. Так что уволить его мог только кто-нибудь из инстанции повыше, а я – нет. И он это прекрасно знал, вот и выбрал меня легким объектом мести: за меня никто не вступится. Но что было, то было, слово сказано, назад дороги нет, жизнь обоих отравлена, и смыть вину можно только кровью. Единственное, что Х.К. не знал, так это то, что я для прежней власти был большим врагом, чем он сам, и что она за мной следила гораздо пристальней, чем за ним.

Размышляя о нашей вражде, я вспомнил старую историю, рассказанную мне покойным отцом, Царствие ему Небесное, о сложных взаимоотношениях между сербами и албанцами в нашем крае. Когда-то давно, еще во время турецкого ига, один албанец постоянно издевался над порабощенным сербом, причиняя ему великое зло. Серб переносил издевки, но иногда говорил врагу, что придет время, и он отомстит ему. Когда сербская армия освободила Косово и Метохию и прогнала турок, друзья и соседи спросили серба:

– Что ж ты его сейчас не убьешь – неужели ты забыл то зло, которое он тебе причинил?!

Тот смиренно ответил:

– Не забыл, но если уж и мстить, то в тогдашнее, турецкое время, когда для мести требовалась храбрость. Тогда бы я прослыл витязем, человеком слова, бесстрашным. А если сейчас, когда могу разобраться с ним просто, одним плевком, я стану трусом.

Может быть, и Х.К. слышал эту историю. Ведь потом коммунисты «ради братства и единства» выкинули из нее веру и национальность действующих лиц, так что все могли сказать, что храбрость и честь присуща всем жителям Косово и Метохии во все времена.

Потому я и не захотел рассказать о его поступке нашим силам безопасности, хотя сделать это было проще простого – сербских военных и полицейских было много, а их пост был в двух шагах от предприятия. Это было бы трусостью с моей стороны.

Я ждал…

Панорама Ораховца с Успенской церковью

Как-то иду вниз по улице, вижу, как он идет навстречу, ведет пса на поводке. Идет прямо на меня, в двух шагах резко оглядывается, смотрит, есть ли кто поблизости. К его разочарованию, несколько прохожих появилось. Плюнул мне под ноги, чтобы хоть так унизить, нервно дернул за поводок, прошел мимо. Я понял, что от мести он не отказался, просто не знал, как он хочет меня «покарать». Подожжет ли дом, разрушит ли или придумает что другое? Ведь может сделать все что угодно – действительно настало их время в Метохии. Ежедневно в новостях сообщали: «В сербской общине такой-то в результате нападения неизвестных погиб такой-то и такой-то», так что мой случай был бы очередным и небольшим новостным поводом. Никто бы не удивился, даже внимания бы не обратили. Албанцы бы прославляли убийцу как героя и «бесноватого» (человека, который держит данную клятву) и вряд ли бы допустили саму мысль о том, чтобы выдать его органам правопорядка. КФОР формально бы осудил убийство, но оправдал бы убийцу «неимоверными страданиями албанцев, причиненными сербскими угнетателями». И уж тем более власти в Белграде ни слова бы не вякнули. Может, какой-нибудь аппаратчик порядка ради направил бы очередной протест Международной миссии в Косово и Метохии, обвиняя ее в неэффективности защиты сербов, но выбирая слова и выражения, чтобы не обидеть.

В самом факте преследования меня албанцем сотрудники КФОР усмотрели бы какую-нибудь «историческую вину перед ним и его народом»

Конечно, я понял, что нахожусь в большой опасности из-за всей этой истории. Ждал своей судьбы, никому ничего не говорил. О том, что моя жизнь находится под угрозой, я не рассказал даже маме, чтобы лишний раз не пугать, хотя и чувствовал, что с моей стороны было несправедливым не подготовить ее заранее к чему-то подобному. Уверен, она бы заклинала меня уехать из Ораховца с первым же гуманитарным конвоем или хотя бы заявить о смертельной угрозе со стороны преследователя сотрудникам КФОР. Ни об одном из вариантов не могло быть и речи. Бежать из Ораховца, спастись самому, а семью оставить в анклаве – запредельная трусость. Заявить на злодея в КФОР, попросить их защиты значило еще больше ухудшить положение – дал бы лишний повод Х.К. для нападения, а кроме того, привлек бы к себе ненужное и пристальное внимание КФОР-а и полиции, которые тогда, да и сейчас рыщут по краю в поисках «сербских военных преступников» по первому капризу и показаниям албанцев, которым очень понравился тот или иной земельный участок, например. В самом факте преследования меня албанцем они усмотрели бы какую-нибудь «историческую вину перед ним и его народом», и возможное расследование было бы уже направлено против заявителя – не первый случай в нашем крае, поверьте. Понимая, что решить вопрос можем только я, он и Бог, я стал молча ждать исхода.

Должен сказать, были такие моменты, когда давящее уныние жизни в стесненном анклаве полностью одолевало мной, бросало в отчаяние, и я уже хотел было подойти к Х.К. и попросить его закончить задуманное им злодеяние или же оставить меня в покое, потому что больше я не мог вынести этот кошмар гетто.

Попытка покушения

Тем вечером я лежал на кровати и читал жития святых – книгу мне дали в монастырской библиотеке, когда иноки увидели, что я стал глубже всматриваться в святые тайны Православия. Мама смотрела телевизор в гостиной. Вдруг что-то грохнуло, дом затрясся, а меня засыпало штукатуркой. Весь белый, не дожидаясь, когда осядет пыль, я кинулся в гостиную увидеть, что с мамой. Наткнулся на нее в коридоре – она бежала ко мне, узнать, живой ли я. Слава Богу, оба были целы. Проверили остальные комнаты в доме, там тоже обошлось без сильных разрушений. Пришли к выводу, что, вероятно, взрыв произошел где-то рядом с домом, оттого он и затрясся. Подумал: албанские экстремисты опять заминировали очередной освободившийся сербский дом, но вряд ли это были дома наших ближайших соседей, которые недавно уехали в центральную Сербию.

С осторожностью вышел из дома, осмотрелся. Но только ночью, когда явился патруль КФОР, привлеченный новым взрывом, и когда один из военных направил прожектор на дом, увидел, что уничтожена половина крыши. Утром приехали сотрудники полиции УНМИК, чтобы осмотреть место происшествия, и обнаружили на чердаке в бетонной плите воронку малого диаметра в том месте, куда упала мина, пробив крышу. Только тогда я понял, что нам еще повезло: попади мина в стену дома, построенную из менее твердого материала, пострадали бы либо мама, либо я – в зависимости от того, в какую комнату бы она попала.

Переводчик-серб, работавший с полицией УНМИК, позднее рассказал мне, что в официальном полицейском извещении стояло: «Взрыв был вызван выстрелом из неизвестного огнестрельного оружия или ручной гранатой», которые я, дескать, скрывал на чердаке и которые по непонятным причинам взорвались сами собой, вот так. Друг из Белграда сообщил мне, что в ежедневной газете «Политика» прошло сообщение об «очередном обстреле сербского жилья, к счастью, никто не пострадал». Новость передали наши радиолюбители из Метохии, которые в условиях тогдашней тотальной изоляции от остального мира были единственным связующим звеном между ним и анклавами.

После такого нападения албанских экстремистов на серба он, если оставался жив, обычно собирал свои вещи и либо переезжал с семьей в более безопасное место внутри гетто, либо в центральную Сербию. Те, кто обстрелял мой дом, вероятно, того и ожидали, а если честно, то и некоторые сербы тоже. Друзья убеждали побыстрее оставить дом, потому что он оказался ближайшим к албанской части города, так что риск, говорили, огромен. Некоторые считали, что это последнее предупреждение албанских экстремистов, которые показали, что совсем не шутят.

Я был горячим сторонником того, чтобы сербы во что бы то ни стало оставались жить в Ораховце

Я был горячим сторонником того, чтобы сербы во что бы то ни стало оставались жить в Ораховце. И сейчас, конечно, все ждали ответа: изменились ли мои убеждения после нападения, понял ли я в конце концов, как и другие до меня, что нам в Косово и Метохии жизни нет? И я знал, что, если уеду, убегу, подвергну опасности соседа, потому что в этом случае уже его дом окажется ближайшим к албанской части. Убеги он – наступит очередь его соседей и родных, и так далее. Этот «эффект домино» распространился бы до центра анклава, если ему не противостоять. Понял, что хоть кому-то нужно взять риск на себя, если мы хотим, чтобы сербский анклав сохранился.

Неофит, я был вдохновлен мученичеством первых христиан из прочитанных впервые житий святых и, к изумлению остальных, принял решение остаться в родном доме. Отремонтировал крышу, покрыл черепицей, которую мне подарил друг, а перед стеной, выходящей к албанской части города, поставил ограду из крепких досок – они должны были служить неким препятствием для возможных последующих мин. По крайней мере, смягчили бы удар, вызвав детонацию.

Так и не узнал, был ли мой дом главной целью обстрела той ночью или это был «просто» обстрел наобум от «дорогих соседей», имел ли какое-то отношение к этому Х.К.

Известие с минарета

Солнечным утром сижу за столиком в саду в глубокой задумчивости, супруга что-то делает по хозяйству, ворчит. Но ворчит так, чтобы было слышно и в саду. Так ей, наверное, легче приводить дом в порядок. Сетовала на жизнь, на тяжелую женскую судьбину – это мне, «лентяю-мужику, до фонаря: ишь, расселся, сидит без дела, тоже мне мыслитель нашелся, устал он, видите ли».

Чтобы подначить ее, говорю: мол, об отдыхе и не помышлял никогда. А если я с таким вот умным видом сижу и думаю о высоком, направляю мысль в не досягаемую для некоторых высь, то это говорит о тяжелейшем умственном труде. Поэтому пусть, говорю, каждый продолжит заниматься своим делом, к тому же умственный труд тяжелее физической работы. Чтоб поддразнить еще больше, развалился поудобнее в ожидании острой вербальной или физической реакции. Но наш начавшийся было спор прервал ходжа с минарета неподалеку – он объявлял на всю албанскую часть города «салу», то есть извещал о чьей-то смерти.

До войны, в повседневной суете, я не обращал внимания на объявления ходжи о чьей-то смерти – я все равно не знал умерших албанцев. А вот после войны, то ли из-за наличия свободного времени в анклаве, то ли из-за того, что начали умирать и мои сверстники-албанцы, которых я знал, такие вести с минарета я стал слушать внимательно и до конца. Так было и в тот раз. Ходжа в конце сказал, что скончался… Х.К. Я вскочил, не веря своим ушам, попросил супругу помолчать, приставил ладонь к уху: ходжа по правилу повторяет имя покойного и время погребения. Ходжа громко повторил с минарета мечети нижней албанской части Ораховца: «Kadek H.К., është xhenaza në orën 14:00» («Скончался Х.К., погребение в 14:00»).

Сел, все еще не в силах поверить услышанному. Неужели он?! Когда немного пришел в себя, подумал: может, все-таки не он, ведь в городе с 25 тысячами жителей может оказаться кто-то с одинаковыми именем и фамилией. Кроме того, Х.К. довольно молод и не достиг того возраста, когда смерть ожидаема. Сомнений хватало, и я решил сохранять осторожность, не теряя бдительности, пока не проверю все досконально.

Через несколько месяцев, когда мы, сербы, начали с опаской выходить за пределы анклава за едой, я встретил в торговом центре Н.Й., бывшего своего подчиненного на бывшем же предприятии, коллегу покойного Х.К. Добрый и скромный Н.Й. был одним из немногих знакомых албанцев, который после войны всегда и по-доброму здоровался со мной, где бы мы ни встретились. После обычного «Как здоровье?», «Как семья?» и прочих общих вопросов я спросил его о Х.К. Говорю: «Слышал, как ходжа объявлял о смерти какого-то Х.К., это часом не наш?» А Н.Й. был одним из присутствовавших при тогдашнем разговоре и при обещании отрезать мне голову.

– Да, точно, – ответил он и, подойдя вплотную, негромко добавил. – Как-то вернулся домой внезапно и застал жену с другим. От этого потрясения у него развился рак мозга, и он быстро умер в муках.

– Ух, жаль его, – отвечаю.

Пожали руки друг другу, расстались.

Я увидел великую Божию милость ко мне, недостойному. С горечью вспоминал свои грехи. Такого покаяния я не помню в своей жизни

Вышел из торгового центра взволнованный. И только когда сел в автомобиль, закрыл дверь, продышался, пришел в себя. Почувствовал огромное облегчение, будто камень упал с сердца, что я снова свободен, если сербам Косово и Метохии вообще знакомо это чувство, конечно.

Какое-то время сидел, не двигаясь. Размышлял. Снова увидел великую Божию милость ко мне, недостойному. С горечью вспоминал свои грехи. Такого покаяния я не помню в своей жизни. Краем глаза ощутил чей-то пристальный, строгий, но добрый взгляд. Всмотрелся: с иконы, прикрепленной на приборной панели, на меня грустно смотрел святой великомученик архидиакон Стефан, покровитель нашей семьи. Во взгляде читалось: «Опять ты не верил мне. Поезжай, чего ждешь? Пора дальше». Я ответил: «Господе Исусе Христе, сине Божји, помилуј ме грешног» – ничего больше сказать я не мог.