Война, мир и книга жизни Раисы Симаковой

Раиса Петровна Симакова (1920–2019) – дважды ветеран. Во-первых, 50 лет она отдала профессии библиографа, и половина ее жизни была неразрывно связана с книгами. Во-вторых, она выжила в аду блокадного Ленинграда, прослужив в военном госпитале старшим сержантом медицинской службы. Несколько лет назад, когда Раисе Петровне было 95 лет, мне довелось записать воспоминания этой долгожительницы.

Форзац

Раиса Петровна Симакова. Довоенное фото. Студентка

После травмы, полученной в 2016 году, вплоть до дня кончины в ноябре 2019 года Раиса Петровна была прикована к постели, но сохранила острый ум и ясную память и продолжала читать, много читать! Первым делом я полюбопытствовала: «Вы столько лет в библиотеке, с литературой. Не устали читать? Что в Вашей жизни значат книги?» Она ответила:

– Если бы записать, сколько я прочитала за всю жизнь, – не поверили бы этой величине! В моей жизни книги – это все. Без них жить не могу абсолютно!

А ведь жизнь человеческую тоже можно читать – как книгу. Или описать эту жизнь – и создать книгу. Я вот тоже часто пишу, правда, не повести и романы, а, скорее, рассказы о людях и их судьбах…

Однако ни одно литературное произведение не сможет вместить всю жизнь, все ее нюансы, тонкости, события, все мысли, чувства, состояния души… Но и малая толика, которая умещается то ли на пергаменте, то ли на глиняных табличках, то ли на белой бумаге, то ли на виртуальных страницах интернет-изданий, хранит для нас бесценный опыт многих и многих личностей, их судеб, жизненных поисков, потерь и приобретений.

Интересно: сколько книг написано за всю историю человечества? Но главное ведь не количество. Есть книги мудрые и глупые, смешные и страшные, увлекательные и скучные, правдивые и лживые. И каждая книга – целый мир, вселенная, созданная ее автором, куда он приглашает читателя войти и сочувствовать ему либо открыть что-то новое, непознанное. Так что же? Давайте вместе войдем в мир Раисы Симаковой и попробуем со-чувствовать.

До войны

Родилась она в 1920-м в городе Бежецке, что в Тверской области.

«1920-е годы в Петрограде были самые голодные – восьмушку хлеба только получали, – поясняет она. – И мои родители решили уехать из Петрограда. А Бежецк – это один из российских городов, который был очень богатым. Там имение Гумилева в семи километрах от моего деда и Шишкова, что “Угрюм-реку” написал».

Кричим: «Мы экзамен сдали! А что случилось?» – «Война!» – «Господи, какая война, где война?!»

Через полтора года серьезно заболел и умер отец Раисы. Он был военным, а мать не имела определенной профессии, работала у старшей сестры. Помаялась в Бежецке со своими двумя детьми еще пару лет и вернулась в Питер.

«Там мы с братиком стали учиться. Я закончила одиннадцатилетку, затем поступила в педагогический институт имени Герцена. И вот сдала экзамены за первый курс. Последний попал как раз на 22 июня.

Сдали. Вышли веселые, хохочущие такие. А на нас смотрят так укоризненно:

– Как вам не совестно?!

Кричим:

– Мы экзамен сдали! А что случилось? Что вы нас так ругаете?

– Война!

– Господи, какая война, где война?!

В это время везде на столбах были радиотарелки расставлены. И народ вокруг стоит. Мы тоже подошли, узнали, что война началась…»

Накануне Великой Отечественной во всех гуманитарных институтах Ленинграда девочки без отрыва от основной учебы были обязаны проходить курсы медсестер запаса. Прошла их и Раиса Симакова, все 16 предметов сдала на «отлично». Получила повестку из военкомата, что призвана в армию. Конечно, переживала вместе с мамой – куда пошлют?

Голод

В военном госпитале № 1171 Ленинградского фронта. Раисва Симакова – внизу

Блокада началась 8 сентября с массированной бомбардировки Ленинграда. Этот день глубоко врезался в память юной медсестры:

«Был такой налет самолетов – просто черное небо. Засыпали нас бомбами, снарядами. Были разрушены все жизненно важные центры: знаменитые Бадаевские продовольственные склады, Ленэнерго. Перед жителями Ленинграда встал вопрос: как выжить в этом аду?»

Раису направили в центральный гарнизонный госпиталь Ленинградского фронта № 1171. Там и прослужила всю войну:

«Я обрадовалась, думаю: Боже, красота, в самом центре города! Госпиталь этот старинный, построенный царями для их любимых Семеновского и Преображенских полков. Фундаментальный, очень много корпусов, большая территория, которая нас в блокаду и спасла, потому что там произрастали всякие травы, которые мы употребляли в пищу, – крапивка, лебеда, лопух. Как картошечка шли белые корни лопуха. Вообще, когда в Ленинграде кончилась зима и везде появилась трава, она была съедена ленинградцами. У нас, в общежитии медсестер, плита была огромная. Ставили на нее котелки, кидали туда траву, и когда разваривалось все, нарезали туда крапивку. А лебеду ошпаривали, мелко рубили и лепешки делали.

Наш паек был: 110 грамм каши, сухарь и кружка кипятка, потому что воду возили из Невы

Очень сильно голодали. Наш паек был: 110 грамм каши, сухарь и кружка кипятка, потому что воду возили из Невы. И “заряжаешься” на весь день. А работа была такая, что возили раненых на перевязку – туда, сюда – пятки не знали минуты покоя.

Постепенно началась дистрофия. Уже к концу зимы 1941-го все – дистрофики, но еще не ярко выраженные. Окончательными дистрофиками стали во второй половине 1942 года. Все были страшные – кости без мяса. Я при росте метр семьдесят весила 41 килограмм».

Холод

Хирургическое отделение 1171-го эвакогоспиталя. 1942 г.

Надвигалась зима. А значит, к голоду добавлялось испытание холодом. Центральное отопление заменили печки-буржуйки. Раиса Петровна вспоминает:

«В каждой палате были поставлены такие печки, но они не очень сильно обогревали… Где брать топливо? Из каждого медицинского отделения отбирали более крепких медсестер и отправляли на добычу дров. Одних – в близлежащие лесные массивы, других – на разборку деревянных домов и пирсов в гавани. Я попала на разборку пирсов.

Это дикая работа… Каждое бревно надо было освободить от скоб, которыми они скреплены. Потом вместе с другой сестрой на плечах отнести его к барже, в которую сбрасывали бревна. А они дубовые – идешь, как будто у тебя плечо сейчас оторвется. Это нечеловеческий, неженский труд!

Немцы стояли в километре от того места, где мы добывали дрова для больных. Они в бинокли увидели, чем мы занимаемся, и начали нас бомбить. Да с такой точностью, что людей буквально смывало с площадки. Мы прятались у моряков в землянках, которые были вырыты ими для защиты береговой линии Финского залива.

Потом cтали работать только по ночам, и то, когда не было звезд и Луны. А немцы все равно точку-то засекли и для профилактики нас обстреливали. Один раз как дали! Троих ранило. А одному щепа от дерева прямо в спину попала. В общем, 270 заноз вытащили из спины этого пострадавшего».

Бомбежки

Раиса Симакова в годы войны

Артобстрелы города шли ежедневно, но одна страшная бомбежка 1941-го оставила глубокий след не только в памяти Раисы Петровны, но и на ее теле. 25 сентября немецкая авиация получила задание уничтожить медицинские учреждения осажденного города:

«Земля дрожала, дрожали дома. Напротив нас стоял военно-морской госпиталь – самый крупный. Было воскресенье, приемный день, пришло очень много ленинградцев. И туда произошло прямое попадание бомбы. Прямое! От госпиталя на шесть километров ничего не осталось. Только одна глубокая воронка и больше ничего – ни щепочки, ни кирпичика!

В нашем здании вылетели все стекла в окнах, все – в палаты. Я находилась в палате тяжелобольных, которые были на вытяжке – с гирьками, грузами, “самолетики”, как мы говорили. Как полетели стекла, гири, Боже! Мы все были буквально сметены в один угол. Причем не один раз. Крик, стоны невозможные…

Я не могу понять – у меня как будто ногу оторвало. Потом нагнулась, вроде нога при мне… Оказывается, огромное стекло прорвало мне икру. Быстро перетянула ее жгутом, потому что кровь свистела, не знаю как! У нас, хирургических сестер, всегда были целые карманы бинтов. А уже кричат: “Сестрица, сестрица!”

Когда бомбежка немножко поутихла, пришли на помощь санитары, врачи. Одному врачу даже дурно стало, потому что у больного из глаз торчали стекла. В общем, всем помогли и мне сразу наложили швы».

Что нас воодушевляло?

Слушаю Раису Петровну с чувством внутреннего содрогания. Подумать только, через что пришлось пройти ей и тем людям, о которых она рассказывает! Как же страшны бывают жизненные испытания и как нужно благодарить за то, что тебя эта чаша миновала. И что наши нынешние трудности и скорби по сравнению с бедой под названием «война»?!

И, конечно, поражает то, как эта беда объединяла людей, какое участие и поддержку рождала, какое мужество. Моя собеседница утвердительно кивает головой и продолжает:

«Без взаимной поддержки ленинградцы бы не выжили. Когда наступил страшный голод, люди умирали буквально на ходу. Вот кто-то упал на улице, а тот, кто еще мог идти, поднимал его и доводил до дома. Ведь транспорт не ходил, потому что куда-то в самый энергоцентр попала бомба. Трамваи где шли, там и остановились. Эти разбитые трамваи и троллейбусы, как скелеты, заснеженные снегом, еще больше усугубляли блокадный ужас.

Трамвай заработал только 15 апреля 1942 года. И когда ленинградцы услышали первый трамвайный звонок, то все выскочили на улицу и радостно кричали: “Еще, еще позвоните, пожалуйста, еще!”

В общем, город жил, не сдавался и надеялся, хотя блокада, что там происходило, это нельзя передать! Что нас воодушевляло? Что все-таки народ не сдавался, мужество не покидало людей – они жили и трудились. Работали заводы, ремонтировали все, что привозили с фронта. Не только мужчины работали, но даже дети. Вот как было».

Спасение мамы

Раиса Петровна долго молчит, взгляд отстраненный – ушла в себя. Наверняка сейчас мысленно там, в блокадном Ленинграде. Трудно вспоминать такое…

Помолчав, рассказывает о том, как пошла навестить маму. Медперсонал обязан был находиться при госпитале круглосуточно, а мать сама приходила к дочери, и та всегда оставляла ей один сухарик:

«Один себе, а второй ей – иначе она бы не выжила. И вот нет мамы, три дня нет!»

Самое страшное воспоминание – не бомбы и снаряды, а небольшие холмики, запорошенные снегом. На каждой улице

Вместе с сопровождающим из караульной роты (иначе не отпускали) девушка пошла в город. На льду Невы, возле «Авроры», попали под бомбежку, но обошлось – ни царапины. Однако самое страшное воспоминание о том пути – не бомбы и снаряды, а небольшие холмики, запорошенные снегом. На каждой улице… Люди, которые не дошли, а умерли прямо здесь, бессильно опустившись на асфальт… Тела никто не убирал, да и некому было их убирать. Лишь позже специальные похоронные бригады из военных собрали останки в огромные братские могилы, точнее траншеи, вокруг которых потом еще долго стоял запах смерти…

По сумрачным утрам
Ты за водой ходил на льдистый Невский,
Где выл норд-вест,
Седой, косматый, резкий,
И запах гари стлался по дворам.
Стоял, пылая, город.
В семь утра
Темнел скелет
Гостиного двора».

Раиса Петровна с выражением читает на память блокадные стихи Ольги Берггольц. И завершает историю про спасение мамы:

«И вот мы пришли ко мне домой, а у мамы уже ноги такие распухшие от голода! Мы погрузили ее на саночки и привезли сначала ко мне, а потом я ее в гражданскую больницу устроила. Когда через месяц она уже могла потихоньку ходить, забрала ее в госпиталь работать санитаркой».

Когда съели всех кошек и собак

Еще моя собеседница вспоминает, как болели цингой, от которой во рту шатались зубы. И добавляет одну последнюю, впечатляющую деталь о голоде в блокадном Ленинграде про крыс и кошек:

«Помню, сидела я на посту в госпитале. Так устала – ни руки, ни ноги не работают. Три часа ночи, четвертый. Голова падает на стол. А спать нельзя – врачи ходят, проверяют. И вот все-таки на стол, на руки упала и задремала тут же. Мгновенно! Думаю: что это такое, мою ногу кто-то трогает. Проснулась, глянула: а моих босоножек нет! Крысы набежали и на моих ногах ремешки кожаные сгрызли, одна подметка осталась. Я: “Ой!” А кричать нельзя. Что ж мне делать, у меня обуви больше нет? А кому скажешь? А! На посту заснула, так, что крысы у тебя обувь съели! Тут же штрафбат. Я скорей к одному больному, говорю: “Миленький, дай мне твои тапочки в общежитие дойти!”».

– Выходит, крысы людей перестали бояться? Как так?

– В городе тогда съели всех кошек и собак. Часто обед из кошки спасал жизнь семьи. Но после этого расплодилось такое количество крыс, что они колониями шли по улицам, так что трамваи вынуждены были останавливаться. Их давили танками, расстреливали, но они начали заполнять все здания…

После прорыва блокады в 1943-м был клич прислать кошек с большой земли. И прислали первый состав «мурок». Но этого не хватило. Во второй раз еще четыре вагона прислали – омских, томских, иркутских. Их распределяли и по музеям тоже.

С чистого листа

Торжества в честь 30-летия освобождения Минска. Раиса Симакова – справа. 3 июля 1974 г.

После прорыва блокады госпиталь поменял место дислокации и расположился в Риге. Еще долгих два года сюда поступали раненые с Запада, с Берлинского направления. Пришла долгожданная победа. Но служба для Раисы Симаковой закончилась не 9 мая 1945-го, а лишь 18 сентября.

Война ушла в прошлое, но, уходя, унесла с собой жизнь того, с кем Раиса хотела связать всю свою жизнь, создать семью

Война ушла в прошлое, но, уходя, унесла с собой жизнь дорогого для Раисы человека – того, с кем хотелось связать всю свою жизнь, создать семью. Получив смертельное ранение, Виктор, капитан артиллерийских войск, скончался в одном из госпиталей, оставив в сердце девушки незаживающую рану. Она так и не вышла замуж, так и не смогла забыть того, единственного для нее…

«Я опять вернулась в институт, – продолжает Раиса Петровна. – Только уже не в педагогический, а в библиотечный имени Крупской. Закончила с отличием. И меня распределили в Белоруссию, в Министерство культуры.

Принял меня сам министр и назначил главным библиографом в Центральный Комитет партии, в их библиотеку. Надо было ходить на партийные съезды, конференции, пленумы, и для всех отделов этого аппарата – по науке, культуре, сельскому хозяйству, промышленности – готовить материалы. Я работала там 40 лет».

Общий трудовой стаж Раисы Петровны составил 50 лет! Она была награждена Орденом Великой Отечественной войны, 8-ю медалями, получила более 40 грамот за добросовестный труд.

О чтении

Перевожу разговор на новую тему – о книгах. Как же не поговорить с библиографом о литературном наследии человечества! И если про войну получился больше монолог, то здесь вопросов у меня гораздо больше!

– А какие сейчас отношения с литературой, много читаете?

До сих пор читаю 30 книг в месяц

– До сих пор читаю 30 книг в месяц.

– Ого! Вы всегда читаете новое или перечитываете любимые произведения?

– Я всегда за новинками следила. И толстых журналов не пропускала. Прочитаю и потом могу уже рекомендовать своим читателям – что надо, что нет.

– А какую литературу больше любите? Что больше нравится?

– Вы знаете, люблю классику – и нашу, и зарубежную. Например, Бальзака прочла все 24 тома, Дюма полностью – и сына, и отца. В общем, всех выдающихся классиков проштудировала. А вот детективы не люблю. Это мне совсем неинтересно.

– Сейчас люди гораздо меньше читают, больше любят смотреть видео. Вы же – человек из мира иного, книжного. Поделитесь опытом, что чтение может дать человеку?

– Чтение дает больше, чем телевизор. Развивает эрудицию, знакомит с прошлым и с людьми, которые жили в разные эпохи, с их интересами. Книга и воспитывает, и учит, делает человека образованным. А иногда бывают особые совпадения автора с тем, кто читает его книгу. Понимаете?

– Да, читаешь – и кажется: вот я бы так же сказала, потому что…

– …это о тебе. Такое единение автора и читателя. И благодаря этому ты психологически лучше понимаешь, что происходит в этой жизни, что происходит с тобой непосредственно и почему окружающий мир не всегда такой, каким бы хотелось его видеть.

Нужно дорасти

Раиса Симакова с наградами

– Раиса Петровна, вы читали Библию?

– Да, ознакомлена. Ее надо читать очень вдумчиво, очень… Десять заповедей – это уже не отрицается и принимается полностью. Но когда я прочитала всю Библию, то нашла столько противоречий для себя… И сделала вывод: значит, я что-то не понимаю. Раз такое сильное противоречие тому, что сказано, значит, я не дошла до этого и должна еще дорасти.

– Вы правы. Я тоже помню, как, в первый раз взяв в руки Библию, пережила нечто подобное… Но это были еще времена атеистические – и в стране, и у меня в душе…

– Ваше поколение атеизмом было пропитано в меньшей степени. А мы – воинствующие безбожники на сто процентов!

– Да, расстаться с таким багажом крайне сложно! Атеизм учил человека гордости: мол, своим умом я могу все в мире постичь. А ведь ученые хоть и делают массу открытий, но далеко не все могут объяснить и понять…

– Проще отречься, чем вдуматься и попытаться доказать. Разума не хватает, чтобы доказать…

– Остается только вера! И то, что нам непонятно в Священном Писании, мы принимаем только на веру.

– Да.

– Раиса Петровна, а как вам удалось преодолеть воинствующий атеизм в себе самой?

– Потому что я поняла, что мне неправду говорили, и увидела всю фальшь, которая существует.

– То есть жизненный опыт помог вам прийти к вере?

– Да. Жизненный опыт. Я вижу, что говорят одно, а делают другое. И там, где я работала, не всегда все происходило по правилам – я столько несправедливости насмотрелась. Так что сделала свои выводы… Лучше действительно верить во что-то светлое, пойти в светлый, духовный мир, чем остаться с этой фальшью…

Трудиться над счастьем…

В тот день мы долго беседовали с Раисой Петровной… Она рассказывала не только о своей молодости, но и о том, какой активной и насыщенной была ее жизнь до травмы. О том, как много путешествовала, как любила кататься на лыжах, плавать, ходить в лес. И, конечно, много говорила о книгах, о поэзии… Неожиданно прочла вслух «Сто часов счастья» особо любимой мною поэтессы – Вероники Тушновой:

…Это зря говорится,
Что надо счастливой родиться.
Нужно только, чтоб сердце
Не стыдилось над счастьем трудиться,

Чтобы не было сердце
Лениво, спесиво,
Чтоб за малую малость
Оно говорило «спасибо»…

Как воодушевляет то, что, пусть и на склоне лет, она смогла преодолеть убеждения атеистической эпохи

И подумалось: этой женщине, на долю которой выпали испытания такие, что нам, поколению мирного времени, трудно себе представить, скоро 100! А сколько в ней жизненной энергии, как ясен рассудок! И как воодушевляет то, что, пусть и на склоне лет, она смогла преодолеть убеждения атеистической эпохи, даже исповедалась и причастилась. Не каждому атеисту так удается, далеко не каждому.

И, может быть, именно мудрые, правдивые книги помогли ей в этом. А еще православные сестры милосердия, которые в последние годы немощи и болезни ухаживали за долгожительницей.

Хочется верить, что книга ее многотрудной жизни завершилась страницами веры и упования на Бога.