«На всякого мудреца довольно простоты» как комедия об… антихристе и предантихристовых временах

Кадр из фильма «На всякого мудреца довольно простоты». Режиссеры: Александра Ремизова, Борис Ниренбург. 1971 г.

Поверхностный читатель может скользнуть по заголовку и пожать плечами: какой антихрист, какие антихристовы времена? Обычный водевильчик, или история о карьеристе и подлеце, который сам всему миру поведал о своей подлости. Вечно отец протодиакон все за уши к антихристовым временам притягивает. Не скажите. Александр Николаевич Островский был глубоко верующим человеком, состоял в переписке с митрополитом Филаретом, и во многих его произведениях ощущается мощный религиозный подтекст. Разве не говорит драма «Гроза» о «закваске фарисейской», об обрядоверии без любви, раздавившем Екатерину? Разве драма «Бесприданница» не повествует о «закваске саддукейской», о страшной силе денег, сломавшей судьбу Ларисы Огудаловой и едва не погубившей ее бессмертную душу? Почему же комедия «На всякого мудреца довольно простоты» не может нести религиозных смыслов? Если она их несет, то наша задача – их раскрыть.

Александр Николаевич Островский. Портрет работы Василия Перова. 1871 г.

Сюжет, казалось бы, достаточно прост.

Молодой человек, дворянин, Егор Дмитриевич Глумов желает пробиться в люди. С этой целью он втирается в доверие к своему дядюшке Мамаеву и через него выходит на высоких покровителей – отставного генерала Крутицкого и судейского чиновника Городулина, с помощью которых он успешно сватается к богатой невесте – Машеньке Турусиной, дискредитирововав ее жениха – гусара Егора Курчаева. Машенька – сирота, живущая у богатой и сумасбродной тетки Турусиной, которая в свое время пожила достаточно весело (если не сказать более) и сейчас замаливает грехи. Но делает она это весьма своеобразно, поскольку верит первому встречному: окружила себя сонмом жуликоватых приживалок и безоговорочно доверяет кликуше Манефе, полупьяной бабе, которую использует Глумов в своих целях. Казалось бы, он на пороге триумфа, однако вмешивается его тетушка, Клеопатра Львовна Мамаева, приревновавшая Глумова к его невесте. В руки Мамаевой попадает дневник Глумова, в котором он едко издевается за глаза над теми, кому льстит в глаза. Этот дневник она посылает Турусиной, его зачитывают все его «герои», и свадьба Глумова и Машеньки расстраивается: невеста возвращается к своему первому жениху Курчаеву. Глумова с позором изгоняют из круга Мамаева, Крутицкого и Городулина. Однако в конце происходит неожиданное: Глумов убеждает всех в своей необходимости, и его собираются вернуть.

Егор Дмитриевич Глумов объегоривает всех и даже самого себя, думая, что он сможет утаить свою злобу и свой сатирический настрой от своих жертв

Однако, если мы внимательно рассмотрим этот сюжет, то увидим много любопытного. Начнем с самого имени Егора Дмитриевича Глумова. С одной стороны, имя «Егор» в народном сознании связано с Георгием Победоносцем, с Егорием Храбрым. С другой стороны, учитывая жульническую деятельность главного героя комедии, стоит вспомнить русское народное выражение «объегорить». Возникло оно не случайно: наемные работники нанимались на Егория вешнего (23 апреля / 6 мая), а завершали свои труды на Егория Осенннего (19 ноября / 9 декабря). Очень часто наниматели обманывали наемников, вчиняя им иски на большие суммы по всяким пустякам. Егор Дмитриевич Глумов объегоривает всех и даже самого себя, думая, что он сможет утаить свою злобу и свой сатирический настрой от своих жертв. Показательно отчество «Дмитриевич», отсылающее к Смутному времени и самозванцу Лжедмитрию. Заметим, что Островский интересовался Смутой и Лжедмитрием, что показывают его стихотворные драмы-хроники, такие как «Козьма Захарьич Минин-Сухорук» и в особенности «Дмитрий Самозванец и Василий Шуйский». И, наконец, фамилия «Глумов» явно образована от глагола «глумиться». В русском языке его значение понятно: «издеваться, насмехаться». В пьесе действительно Глумов издевается над всеми, а в конечном счете больше всех над самим собой. А в церковнославянском языке глагол «глумитися» означает «забавляться, играть, актерствовать»^[1]. Слово «глум»^[2] означает забаву, актерство, а также сцену. «Глумец» в древнерусском языке означает актера^[3]. Соответственно, имя Глумова наполняется новым смыслом – актер и лицемер. Он действительно делается таковым, поскольку актерствует в течение всей пьесы: перед ретроградным генералом Крутицким притворяется консерватором, перед богомольной Турусиной – благочестивейшим человеком, перед либеральным чиновником Городулиным – вольнодумцем, пред тетушкой Мамаевой – пламенным любовником, пред Машенькой Турусиной – нежным женихом. Отметим, что это его роднит с другим «подлецом» русской литературы – Павлом Ивановичем Чичиковым, который, по словам Гоголя, овладел великим секретом нравиться людям.

Юрий Яковлев в роли Егора Дмитриевича Глумова. Кадр из фильма «На всякого мудреца довольно простоты». Режиссеры: Александра Ремизова, Борис Ниренбург. 1971 г.

Не актерствует Глумов, лишь когда пишет свой дневник, куда «изливает всю желчь». Сам Глумов в этом признается в конце пьесы:

«Но знайте, господа, что пока я был между вами, в вашем обществе, – я только тогда и был честен, когда писал этот дневник».

Глумов является каким-то изумительным и невероятным синтезом Чацкого и Молчалина, так сказать – Молчацкий^[4]. Вот как он объясняет свое, казалось бы, неожиданное перевоплощение:

«Я только злился и писал эпиграммы на всю Москву, а сам баклуши бил. Нет, довольно. Над глупыми людьми не надо смеяться, надо уметь пользоваться их слабостями. Конечно, здесь карьеры не составишь – карьеру составляют и дело делают в Петербурге, а здесь только говорят. Но и здесь можно добиться теплого места и богатой невесты – с меня и довольно. Чем в люди выходят? Не всё делами, чаще разговором. Мы в Москве любим поговорить. И чтоб в этой обширной говорильне я не имел успеха! Не может быть! Я сумею подделаться и к тузам и найду себе покровительство, вот вы увидите. Глупо их раздражать, им надо льстить грубо, беспардонно. Вот и весь секрет успеха».

Сочетание презрения к людям и умения пользоваться их слабостями живо напоминает «человека последних времен» и, собственно говоря, – антихриста…

Вот это сочетание презрения к людям и умения пользоваться их слабостями живо напоминает «человека последних времен» и, собственно говоря, – антихриста…

В персонаже Островского присутствуют явные черты «человека беззакония» Священного Писания и Предания.

Во-первых, антихрист – обманщик, который в начале своего правления будет притворяться благостным и для всех угодным и лишь впоследствии покажет жестокость и бесчеловечие. Как пишет святитель Кирилл Иерусалимский:

«Сперва он будет показывать приличное человеку славному и разумному здравомыслие и человеколюбие; и обольстивши иудеев, как ожидаемый Христос, знамениями и чудесами, обманчивым и льстивым волхвованием, после ознаменует себя всеми злыми делами бесчеловечия и беззакония»^[5].

Глумов, как мы видели, угоден всем: и консерватору Мамаеву, и либералу Городулину, и глубоко верующей Турусиной, и несколько легкомысленному в религиозных вопросах Крутицкому. В его обаянии есть нечто мистическое. Вот что говорит Машенька Турусина о своем женихе:

«Он явился каким-то неотразимым. Всё за него. Все знакомые тетушки рекомендуют прямо его, приживалки во сне его видят каждую ночь, станут на картах гадать – выходит он, гадальщицы указывают на него, странницы тоже; наконец Манефа, которую тетушка считает чуть не за святую, никогда не видав его, описала наружность и предсказала минуту, когда мы его увидим. Какие же тут могут быть возражения? Судьба моя в руках тетушки, а она им совершенно очарована».

Правда, очарование рассеивается, как только «благородное общество» узнает, что видения были куплены за соответствующее количество целковых. С антихристом из Откровения Иоанна Богослова Глумова роднит не только глумление над верой, но и убежденность в том, что всё можно пробить «копейкой»: и откровения, и пророчества. Кстати, у Егора Дмитриевича это общая черта с Павлом Ивановичем Чичиковым, которого отец еще в детстве убедил, что-де всё копейкой прошибешь, а потому копи копейку. Эта черта напоминает нам о том, что владычество Зверя связано с экономической диктатурой и его властью над деньгами:

«И он сделает то, что всем, малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам, положено будет начертание на правую руку их или на чело их… Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть» (Откр. 13: 16, 18).

Обыкновенно внимание обращают на «начертание зверя», при этом зачастую забывая о его финансовом аспекте. Соответственно, Глумов – человек «века-торгаша», железного века и, соответственно, в известном смысле прообразует антихриста.

Скептики могу пожать плечами: в комедии «На всякого мудреца довольно простоты» слишком много параллелей с «Ревизором» Гоголя, в частности – чтение дневника Глумова его героями напоминает чтение письма Хлестакова обсмеянными им чиновниками. Соответственно, Глумов – не только Молчацкий, синтез Чацкого и Молчалина, или Лжедмитрий, но и Хлестаков – «сосулька, тряпка». Однако еще Гоголь предупреждал о том, что на самом деле Хлестаков – лицо важное. В наших публикациях мы показали, что Хлестаков несет черты антихриста, как в силу его самозванства, так и виртуальности. Соответственно, «хлестаковские мотивы» в комедии «На всякого мудреца довольно простоты» также работают на нашу гипотезу относительно Глумова как прообраза антихриста.

Однако для антихриста нужна и соответствующая среда – люди последнего времени, о которых апостол Павел в Послании к Фессалоникийцам написал:

«…того, которого пришествие, по действию сатаны, будет со всякою силою и знамениями и чудесами ложными, и со всяким неправедным обольщением погибающих за то, что они не приняли любви истины для своего спасения. И за сие пошлет им Бог действие заблуждения, так что они будут верить лжи, да будут осуждены все, не веровавшие истине, но возлюбившие неправду. (2 Фес. 2: 9–13).

Николай Гриценко в роли Нила Федосеича Мамаева. Кадр из фильма «На всякого мудреца довольно простоты». Режиссеры: Александра Ремизова, Борис Ниренбург. 1971 г.

Общество, в котором действует Глумов, вряд ли может быть названо христианским, если, к примеру, дядюшка Глумова Нил Федосеевич Мамаев учит племянника ухлестывать за своей тетушкой:

«Мамаев. Ну, да ты перед зеркалом хорошенько поучись. Ну, иногда вздохни с томным видом. Все это немножко щекочет их самолюбие.

Глумов. Покорнейше вас благодарю».

Примечательна та мотивация, которую предлагает Мамаев племяннику:

«Она женщина темперамента сангвинического, голова у ней горячая, очень легко может увлечься каким-нибудь франтом, черт его знает, что за механик попадется, может быть, совсем каторжный. В этих прихвостнях Бога нет. Вот оно куда пошло! А тут, понимаешь ты, не угодно ли вам, мол, свой, испытанный человек. И волки сыты, и овцы целы. Ха, ха, ха! Понял?»

Перед нами почти уголовная логика: не мы, так другой кто украдет. Так пусть уж любимый племянничек окажется ухажером. Характерен и взгляд Мамаева на нравственные качества своей супруги – мягко говоря, невысокие.

Жесткие, но правдивые слова о героях Мамаевского общества высказал Глумов в конце, обращаясь, в частности, к генералу Крутицкому:

«Вы, ваше превосходительство, в обществе человек, что называется, обходительный; но когда в кабинете с глазу на глаз с вами молодой человек стоит навытяжку и, униженно поддакивая, после каждого слова говорит “ваше превосходительство”, у вас по всем членам разливается блаженство. Действительно честному человеку вы откажете в протекции, а за тогo поскачете хлопотать сломя голову».

Особенно значимо для нас его обличение Софьи Михайловны Турусиной:

«Вас, Софья Игнатьевна, я точно обманул, и перед вами я виноват, то есть не перед вами, а перед Марьей Ивановной, а вас обмануть не жаль. Вы берете с улицы какую-то полупьяную крестьянку и по ее слову послушно выбираете мужа для своей племянницы. Кого знает ваша Манефа, кого она может назвать? Разумеется, того, кто ей больше денег дает. Хорошо, что еще попался я, Манефа могла бы вам сосватать какого-нибудь беглого, и вы бы отдали, что и бывало».

Религиозность Турусиной зиждется на муках совести, связанной с прошлыми грехами, и самом грубом суеверии

Конечно, в рассуждениях Глумова присутствует та же уголовная логика («Хорошо, что еще попался я): «Лучше уж мы, культурные и приличные, украдем, чем другие». Но в главном он прав: религиозность Турусиной зиждется на муках совести, связанной с прошлыми грехами, и самом грубом суеверии. Она верит во встречу, в сны, в гадания и готова доверять себя и племянницу пьяницам, аферистам и пустосвятам.

В целом, общество Мамаевых, Крутицкого, Городулина соответствует «состоянию обскурации» по Л. Н. Гумилеву^[6], то есть неспособности защищать себя и удовлетворять свои потребности, за исключением желудочных и половых. Мамаевы, Городулины и Крутицкие неспособны выражать собственные мысли, даже произнести тост в клубе. Неслучайно Глумов говорит:

«Я вам нужен, господа. Без такого человека, как я, вам нельзя жить. Не я, так другой будет. Будет и хуже меня, и вы будете говорить: эх, этот хуже Глумова, а все-таки славный малый… И вам, Иван Иваныч, я нужен.

Городулин. Нужен, нужен.

Глумов. И умных фраз позаимствоваться для спича…

Городулин. И умных фраз для спича.

Глумов. И критику вместе написать.

Городулин. И критику вместе написать».

К Мамаево-Крутицко-Городулинско-Турусинскому обществу вполне приложимы горькие, но правдивые слова замечательного дореволюционного мыслителя и публициста Михаила Меньшикова о том дворянстве, которое у нас сегодня, к сожалению, зачастую принято безоглядно и некритично идеализировать:

«Тарас Скотинин, Митрофанушка – сразу два поколения свино-человеков, занятых только желудочными, только половыми вопросами. Пусть наряду с ними еще возможны благородные типы: накопленная сила духа тратится не тотчас, – но уже значительная, может быть, преобладающая часть дворянства пала со своей служилой высоты. Чуть послужив, дождавшись чина поручика или корнета, дворяне выходили в отставку, ехали в родовые усадьбы, опускались в перины и пуховые подушки, толстели, брюхатели среди дворовых гаремов. От лютой скуки пили, ели, спали, зевали, кутили, доходили до беспробудного пьянства и непотребства. Ведь в самом деле всё это было. Старики это еще помнят из живых воспоминаний, молодежь может прочесть миллион свидетельств, не оставляющих сомнения. Разве только огромные таланты вроде Пушкина и его школы не поддавались растлевающему влиянию крепостного свинства…»^[7]

Читатель может сказать, что для пореформенной России это уже неактуально. На самом деле, последствия крепостничества сыграли свою роковую роль в русской жизни второй половины XIX – начала ХХ века и развитии революционного движения. Немного ниже Меньшиков пишет:

«Заметьте, кому в “Бесах” принадлежит первая скрипка злодейства: сыну старого эстета и эпикурейца, сыну изящнейшей, строго выхоленной свиньи, если позволено сказать правду. Это родство знаменательно. Оно обдумано Достоевским, как страшный вывод его эпохи. Мистик и – как всякий мистик – символист Достоевский не мог не видеть, что нашествие бесов стало возможным лишь на почве полного маразма старых поколений, совершенной их неспособности отстоять культуру, которой, будучи представителями ее, они первые изменили. Глубоко обмещанившееся общество, утратившее все рыцарское, все сильное, все двигавшее на подвиг, непременно должно было сделаться добычей чужих идей, ибо утратило свои».

Проповедь и дела антихриста. Фреска собора Орвието, Италия. Художник: Лука Синьорелли

Общество, окружающее Глумова, в целом напоминает гадаринских свиней, в которых вот-вот войдут бесы

Соответственно, общество, окружающее Глумова, в целом напоминает гадаринских свиней, в которых вот-вот войдут бесы (не столь уж важно, революционные или иные). Иначе говоря, это общество предантихристова времени. И в этом контексте «возвращение» Глумова подозрительно напоминает сюжет о вернувшемся или воскресшем Нероне, каковым явится будущий антихрист. Учитывая то, что наше современное общество во многом напоминает дореволюционное по своим бедам и порокам (прежде всего – по маммонизму или сребролюбию), уроки комедии «На всякого мудреца довольно простоты» в высшей степени актуальны в наше время.