Летописец града Китежа. Часть 2

Часть 1

В сентябре текущего года исполнится 140 лет со дня рождения Сергея Николаевича Дурылина – филолога, искусствоведа, театроведа и историка театра, сценографа, педагога, христианского мыслителя, писателя и, до конца дней, – тайного священника отца Сергия. Правда, о священстве его знали немногие, да и как автор самобытной духовной прозы он при жизни был известен разве что небольшому кругу людей, образованных и хранивших верность Христу.

Сергей Дурылин. Церковь невидимого града. Сказание о граде Китеже. С автографом автора. Издательство типографии А. Мамонтова, 1913 г. Иллюстрация: vnikitskom.ru

И вот, мы, наконец, можем читать прозу – рассказы, очерки, воспоминания – Сергея Дурылина. И свой, может быть, очень поверхностный рассказ о ней мне хочется начать с очерка «Начальник тишины», ибо он представляется мне ключевым для понимания дурылинского духовного мира.

Этот очерк – продолжение и развитие «Сказания о невидимом граде Китеже». Для автора существует понятие «Русь», не тождественное понятиям «Россия» или «Российская империя». Русь – тот самый град Китеж, который стал невидимым, но отнюдь не перестал существовать. Русь – православное духовное Отечество народа. Она жива, хотя ее не хотят замечать: превосходно знающий русскую литературу, Дурылин грустно удивляется тому, что в ней «мало храма»; что большинству читателей «золотой полки» Отечество наше представляется страной, населенной помещиками, чиновниками, страдающими мужиками и рефлексирующими интеллигентами… но не людьми русского православного духа, не теми, кто живет верой и молитвой. Духовная Россия, или, как пишет Дурылин, Русь, слишком многим представляется лишь вымыслом славянофилов. «Мы сузили, обезкрылили, обездушили Россию, сведя ее всю на Российскую империю, нуждаюшуюся в реформах, конституции и интеллигентах»^[1], – пишет Дурылин. Меж тем за православной Русью далеко ходить не нужно: она рядом, она в нижегородском крестьянине, который, видя добрый урожай ржи, крестится и говорит «Уродил Бог. Значит, не до конца прогневали». Она – в тех русских людях, которые собираются на берегу озера Светлояр в июньскую «китежскую ночь» – когда, по преданию, в некий рассветный миг можно увидеть в водах отражение незримых китежских колоколен и даже услышать звон. И она, конечно, в Оптиной пустыни. Глазами автор мы видим великую пустынь в дни войны, когда ее буквально захлёстывают волны народного горя… И когда каждый, вступивший в ее стены, познает любовь Церкви, ту единственную любовь, которая способна уврачевать глубинную, неутолимую боль падшего человека и вывести его из одиночества:

«Нигде я не видел такой грусти, сияющей светом тишины, благотворной, неизбежной, от лица земли к Богу идущей, как в Оптиной пустыни в дни войны. Тут ясно – что в этой грусти, как в жизне- и самочувствии – подлинная Россия, потому что подлинная Русь тут же»^[2].

Автор очерка говорит о Церкви как о единственном на свете месте, «навсегда лишенном суеты, изъятом из мира человеческой случайности, из мира природной необходимости и беззащитности». Глава Церкви – Христос, Он же – Начальник тишины,

«ибо суетливо и шумливо лишь слепое бывание, мнимый образ жизни, а не истинное бытие и жизнь, которые обретаются в вечном покое и полноте».

***

Сергей Николаевич Дурылин

Тема святой Руси как града Китежа, ушедшего из виду, но живого и подающего о себе знак, получает совершенно замечательное развитие в романе-хронике «Колокола». Это история вымышленного, но одновременно узнаваемого древнего русского города Темьяна и его колоколов, каждый из которых имеет свою историю и свой неповторимый голос. Это судьбы темьянских звонарей, простых людей, каждый из которых проходит через свои искушения и поднимается на колокольню, как на духовную высоту. Темьян – город, населенный «несвятыми святыми» (их образы колоритны и пронзительны), но одновременно и безбожниками, отрицателями: они сеют семена, которые дадут потом ядовитые всходы. Темьянские колокола царят над городом: они не дают обывателям забыть о Небесном Царстве и о совести; они помогают им по-настоящему пережить евангельские события (поразительное описание звона на Страстную пятницу: колокол, управляемый звонарем Николкой, вскрикивает от боли, а паузы меж ударами «звучат больней и громче, чем сами рыдающие вскрики и стоны»). Звон колоколов дарит мирную и непостыдную кончину умирающим. Он раскрывает перед каждым слышащим двери в неотмирную красоту и радость:

«Когда впервые пришлось Власу звонить одному к утрени, он сразу же нашел то, чего искал, убегая из церкви на колокольню: он нашел целый звон. Он держал в своих огромных руках пýтлю веревок от колоколов, нажимал ногой колеблющуюся доску, к которой были привязаны веревки от малых колоколов, дергал веревки, надавливал ногою доску, и от этих простых действий – непонятно, почему, – потекла вдруг в воздухе светлая и широкая река, зарябилась серебристой рябью, рябь сменилась белыми всплесками, всплески – дружными белоголовыми волнами, догонявшими одна другую. Река потекла, сверкая, пенясь и играя на солнце, широкая и вольная. Текла, текла, и вдруг ушла под землю: теченье прекратилось. На колокольне сделалось тихо. Тут Влас пришел в себя. Он повел рукой по вспотевшему бледному лицу, отер ладони одна о другую и, слегка шатаясь, сошел с колокольни»^[3].

Последняя глава романа: люди стоят над водой и слушают звон, и знают, что он не умолкнет до конца времен

Но приходят иные времена. На колокольню вламывается толпа революционных рабочих, возбужденных вестью о свержении Царя. Им охота погреметь, побренчать, и звонарь Василий, «внучатый» духовный потомок Власа, не в силах защитить свою святыню от поругания. А немного позже темьянский Совет решает отправить колокола на переплавку, потому что – «Звон, с этим всякий согласится, есть, так сказать, не погашенный революцией голос прошлого, в буквальном смысле слова, товарищи, – голос» ( то есть не просто безликий звук! – Авт). До плавильной печи тысячепудовый груз не довезли: расселся лед озера, которое казалось надежно замерзшим. И вот, последняя глава романа: темьянские «несвятые святые», Божии люди, начиная с юродивого Сидорушки, стоят над водой и слушают звон, и знают, что он не умолкнет до конца времен.

***

Прозу Дурылина не назовешь реалистической в привычном нам смысле слова: скорее, это изображение, близкое к иконописи. Сюжет у Дурылина в большинстве случаев чрезвычайно прост, он – лишь рамка или повод к раскрытию заповедного китежского мира. Вот рассказ «Крестная»: в чем его сюжет? В купеческой семье один за другим рождаются четыре ребенка, и все четыре умирают, не прожив и полугода. Бедная мать смиряется, ощутив себя на пороге грозного чуда: пятый ребенок будет жить ценой ее жертвы, ее смерти. А для того чтобы чудо состоялось, надо в крестные для ребенка взять пчельницу Февроньюшку, у которой «легкий ангел».

«А легкого ангела по тому можно заметить, что он есть: у того человека сердце легкое, и птица к нему от этого очень хорошо идет, и всяка тварь: пчела там или еще кто»^[4],

– так говорит отцу семейства странница Митревна, которая в свое время дошла от нового до Старого Иерусалима, обойдя «турку», чинившего помехи русским паломникам. И впрямь, пчелы Февроньюшки собирают большой взяток даже и в самое неблагоприятное лето: у нее всегда есть мёд для всех. По сути, здесь – идеал русского характера, смиренного, лишенного той смертной тяжести, что заключена в гордыне, тихого, тихостного, лёгкого, как пёрышко в Божием дыхании. У такого человека всегда есть, чем утешить других, и именно такими предстоят в письмах и воспоминаниях отца Сергия (Сергея Дурылина) и его родители, и верная спутница его жизни Ирина Комиссарова.

Совершенно поразителен рассказ «Четвертый волхв», возвращающий нас в детство автора, к няне Пелагее Сергеевне. Это она рассказывает детям, что, кроме всем известных трех волхвов, принесших свои дары Младенцу Иисусу, был еще четвертый. У этого четвертого простое русское имя; и он принесет Христу не золото, не ладан, не смирну, а крестьянский черный хлеб. В Евангелии от Матфея о русском волхве не сказано лишь потому, что он еще не дошел до Христа. Ведь для того, чтобы испечь хлеб-дар, ему нужно собрать по зернышку с каждого крестьянского надела Русской земли, потом размолоть зерно и замесить тесто на родниковой воде…

«С тех пор прошло много лет, очень много. Я прочел много книг, не только тех книг, что уверяли, что было только три волхва, но и тех, которые утверждали и что не было вовсе волхвов, не было звезды, не было этой ночи, не было и Родившегося в эту ночь. Но вот, вопреки всему, я знаю (и всегда, всю жизнь знал), и всегда буду знать, что было все это: и эта ночь, и волхвы, и эта звезда, и Родившийся в эту ночь.

Я знаю даже больше: я знаю, что было не три, а четыре волхва, и у четвертого волхва было русское имя, – я знаю, впрочем, и еще больше: я верю, что четвертый волхв выйдет из лесов, и найдет прямой путь до этой голубоокой звезды, и принесет Родившемуся в эту ночь Дар земли своей. И Родившийся, Царь Небесный, Сын Человеческий, примет этот Дар вместе со златом, ливаном и смирною, ибо это будет праведный хлеб, он чист».

Повесть-триптих Дурылина «Три беса» – это история уже не купеческой, но старинной дворянской – из тех, что «в бархатных книгах записаны» – семьи с характерной фамилией Древляниновы. История человека, который стоит высоко, повелевает другими, но оказывается бессильным перед нечистым духом, перед пагубной страстью азартной игры: на страшном, горьком опыте познает, что такое духовная слепота, отверженность от Бога, подвластность сатане. Отец семейства Патрикий Патрикиевич спасается благодаря молитвам своего благочестивого камердинера Пафнутьича – и, осознав свое спасение, целует руку крепостного слуги. В конце земного пути он становится монахом Памвою, и с тем умирает. А вот супруга Патрикия Патрикиевича в гордости своей не может принять ни его пострига, ни самой его смерти: ей кажется, что Бог просто обязан вернуть ей ее супруга… И она умирает без просвещения и покаяния. Примечателен рассказ «Сладость ангелов», где простая вера чистого сердца противопоставлена интеллектуальной гордыне.

***

Читая «В своем углу», чувствуешь, как ищет, нащупывает, собирает автор свою семейную повесть «Сударь кот». В маме мальчика, от лица которого ведется повествование, явно узнается Анастасия Васильевна Дурылина, а в главной героине, которая, по сюжету, приходится маме теткой – бабушка Надежда Николаевна с ее тихостью. «Сударь кот» – это, по сути, история русской монахини; повесть о том, как славная девочка Ариша из провинциальной купеческой семьи, любимица родителей, добрая, заботливая, притом глубокая, таинственная, – чистым сердцем своим видит Бога и не может утешиться ничем, кроме Него.

Как писал автор в «Троицких записках», его героиня «поймана Богом», и ничто, даже земная любовь, не может ее остановить

Пройдя через великие жертвы, утеснения и страдания, она дорастает до монахини-старицы Иринеи. Как писал автор в «Троицких записках» о самом себе, его героиня «поймана Богом», и ничто, даже земная любовь, не может ее остановить:

«Прадеду (отцу Ариши – М.Б.) не пришлось порадоваться, прислушиваясь к звуку ее шагов. По лицу Петра он понял все. А когда она вошла к нему, он имел силы только махнуть ей рукой – и отвернулся от нее. Она еле поднялась обратно к себе и стала на колени перед образом. За всю ее жизнь ей не было тяжелее и страшнее. Сердце ее разрывалось. Ей слышались ее собственные легкие, быстрые шаги, идущие за ним и с ним – назад, к отцу. Она слышала уже свой собственный голос, который нежно и с силой говорил: Да! Тоска мутила ей сердце до боли, до долгого, ожидающегося замирания, до страшного перерыва в биении, но она и тогда, в эту страшную минуту, сохранила последнюю силу выговорить то, к чему привыкла за два года:

– Радуйся, невеста неневестная!.. неневестная!.. – повторила она с отчаянием и приникла лицом к холодному полу.

Она верила впоследствии, что ей не пережить бы эти минуты и не перенести всего, что послала ей судьба, если б в эту минуту не стал над ней ангел, тихий и светлый, ангел Благого Молчания с руками, безмолвно скрещенными на груди. Своей неописуемой, блаженной, всепритишающей тишиной он не дал ей встать с пола дотоле, поколе кроткий покой этой небесной тишины не коснулся ее сердца и души и не оживил их для новой, тихой жизни. А с прикосновением этой тишины она встала с земли и, затеплив от лампады восковую свечу, тихо открыла акафист Богоматери…».

Петру Удальцову, бывшему приказчику отца Ариши, придется не просто принять отказ, но принести жертву, пройти свой путь духовного возрастания… А при чем тут кот?

Сергею Николаевичу, как все привыкли его звать, или отцу Сергию была в высшей степени присуща любовь ко всей твари, ко всему живому на земле, и чувство ответственности человека за бессловесных: «…попомните мое старухино слово: никакого зверя не обижайте. Звериная слеза тяжелая, она с человека взыщется. Зверь молчит, а плачет: в слезе его слово, и Ангел слово это слышит», – так говорит келейница старицы Иринеи Параскевушка мальчикам, которые вместе с мамой приехали поздравить двоюродную бабушку с храмовым праздником, «Иваном Постным», т.е. днем Усекновения главы Иоанна Предтечи.

Когда читаешь «Сударя кота», понимаешь, что для автора весь мир – храм Бога живого и любящего

Кот связывает двух разлученных героев: матушка Иринея забирает его к себе в келлию после смерти отвергнутого, но любимого ею Петра Ильича. Кот утешает ее в неизбежном монашеском одиночестве (хотя вокруг нее всегда много людей, и она всегда всем нужна!), кот уходит, предваряя ее уход в вечность. Кот – часть вселенной, он – то же, что звери церковно-славянских буквиц и каменной резьбы владимирских храмов. Когда читаешь «Сударя кота», понимаешь, что для автора весь мир – храм Бога живого и любящего.

***

Я рассказала здесь о священнике Сергии Дурылине – о Сергее Николаевиче, как все привыкли его звать, – далеко не всё, что было можно. Мне не под силу анализировать его исследовательские труды, хотя достаточно открыть, например, его книгу о «Герое нашего времени» (1940), чтобы почувствовать глубину проникновения в лермонтовскую эпоху. И также довольно было бы сообщить, что доктором филологический наук Сергей Николаевич стал без защиты диссертации, по совокупности научных заслуг.

Но я хочу сказать о другом. В дни, когда я работала над этой публикацией, я вдруг стала по-другому молиться. Я, хотя, может быть, и краем, но почувствовала-таки то «наслаждение Божественных словес», о котором мы просим за Великим повечерием; ощутила живое тепло, по-новому увидела красоту и непреходящую гармонию Православия… Да, может быть, и не нужно тут подбирать слова: они всё равно не передадут непосредственного ощущения. Скажу лишь, что я воспринимаю это как следствие – не просто эмоционального впечатления от книг, но духовного контакта с отцом Сергием.