Летописец града Китежа. Часть 1

В сентябре текущего года исполнится 140 лет со дня рождения Сергея Николаевича Дурылина – филолога, искусствоведа, театроведа и историка театра, сценографа, педагога, христианского мыслителя, писателя и, до конца дней, – тайного священника отца Сергия. Правда, о священстве его знали немногие, да и как автор самобытной духовной прозы он при жизни был известен разве что небольшому кругу людей, образованных и хранивших верность Христу.

Портрет священника Сергея Николаевича Дурылина. М. Нестеров, 1926 г.

«Перед вами одна из тех заветных русских книг, что вышла из келлии сердца – не на славу, а на молитвенную память», – так начинает Дмитрий Шеваров свое предисловие к автобиографической книге Дурылина «В родном углу»^[1]. И здесь я хочу сразу сказать о том, что означало для Сергея Николаевича – отца Сергия – слово «память». Это не просто способность мозга хранить информацию. Это способность личности видеть себя, свой путь, воспринимать себя в целом, осознавать свое существование как единый феномен, развивающийся во времени.

Память, по Дурылину, – это свидетельство самостояния человека, это вернейшее доказательство высоты и независимости его бытия

Память, по Дурылину, – это свидетельство самостояния человека, это вернейшее доказательство высоты и независимости его бытия:

«Я помню, следовательно, я существую – вот истинный закон человеческого бытия, к которому лишь приближаются в своем существовании высшие животные (…). В неоспоримом, великом и радостном акте памяти, выражающем живое единство человеческой личности на всем протяжении его земного существования, заключено неоспоримое свидетельство бессмертия души человеческой»^[2].

Недаром «разрушители всех званий и типов» всегда стремились лишить народы их исторической памяти и того, что эту память хранит. Акт памяти есть акт радостный, даже если воспоминание печально – ибо память утверждает и прославляет бытие. Память, таким образом, – понятие онтологическое и священное.

***

Книга «В родном углу»

«В родном углу» – книга памяти. Сергей Николаевич писал ее с перерывами в течение всей жизни. Она неспешна, таинственна, бездонна. В ней – тронь одну деталь, услышь одно произнесенное слово, вернись в одну минувшую минуту – и отзовется сразу вся память, весь богатейший русский мир, невозвратимый и бессмертный.

Сергей Николаевич Дурылин родился в Москве, в семье купца-шелкоторговца Николая Зиновьевича Дурылина и второй его супруги Анастасии Васильевны, урожденной Кутановой, по первому мужу Калашниковой. От первого брака у Николая Зиновьеича было 11 детей. У Анастасии Васильевны в первом ее замужестве детей не было, но в браке с Дурылиным она родила пятерых. Выжили двое – Сергей и Георгий^[3].

«В Москву, у Богоявления, что в Елохове, в Плетешках, в собственном доме» – такой адрес значился на почтовых конвертах. И, как пишет Дурылин,

«этим не только назывался церковный приход, к которому мы принадлежали, церковь, где нас крестили, венчали и отпевали, – этим указывалась живая связь нашей местности с историческими судьбами Москвы»^[4].

Дурылин – москвич до мозга костей: это определяет многое и в личности его, и в творчестве. Москва – это Россия, Русь, это традиция, это древняя красота Православия, духовная красота Церкви, отразившаяся в рукотворном искусстве; это красота семейного уклада, быта, отношения к человеку, и, конечно, красота речи.

***

Николай Зиновьевич и Анастасия Васильевна (урожденная Кутанова), родители Сергея Дурылина

«Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе» (Исх. 20, 12). Эта заповедь определила главное направление дурылинских воспоминаний: своим родителям и воспитателям он благодарен бесконечно и неисчерпаемо.

Дом купца Дурылина был, по сути, целым имением, своего рода островом среди города – с многочисленными надворными постройками, птичьим двором и огромным садом, где не только яблоки зрели, не только малина светилась, наливаясь соком, – где и лесной земляники можно было набрать, где жили разные зверьки, дикие пчелы, а уж птиц-то пело… «Сад был – детство, и детство было – сад» – это из повести Дурылина «Сударь кот»^[5]: в таком же таинственном и благоуханном саду подрастает главная героиня, девочка Ариша, которая выберет потом суровый монашеский путь. Но к этой книге я вернусь ниже.

Николая Зиновьевича Дурылина называли совестью московского купечества

Николая Зиновьевича Дурылина называли совестью московского купечества. Происходивший из старинного торгового рода, но рано осиротевший, он, по воле мачехи, прошел жесткую школу «мальчика» в лавке богатых купцов Капцовых. Дорос до приказчика, а дальше воистину сделал себя сам, причем не только в материальном – как купец, – но и в духовном, и нравственном смысле этих слов. Отец огромного (напомню, 11 детей от первого только брака) семейства, Николай Зиновьевич был полон любви и деятельной заботы обо всех, кто обитал в перенаселенном доме, начиная от жены и младших детей и заканчивая котом Васькой. Сам, на своем опыте знавший, что такое унижения и побои, он никогда не наказывал детей и не допускал, чтобы кто-то из домашней прислуги, из многочисленных его учеников и приказчиков (которых называли молодцами) понес какую-либо обиду. Сергей Николаевич неоднократно подчеркивает, что в отце не было ровно ничего от хрестоматийно-сатирического образа купца, который укоренился в общественном сознании еще до революции, благодаря Островскому и Горькому. Николай Зиновьевич не кутил на ярмарках, не играл в карты, не ужинал в ресторанах, все вопросы с партнерами решал в скромной чайной, за самоваром. Он был великий труженик и глубоко благочестивый православный человек:

«Бессомненная искренняя набожность отца не нуждалась ни в знамениях, ни в пророчествах, ни в пышностях церковного чинопочитания (…). Я отлично помню его благоговейно-строгие, исполненные живой веры слова о Спасе Христе, о Пречистой, об Архистратиге Михаиле, об Иоанне Предтече, о святителе Николае, о московских святителях, о преподобном Тихоне Калужском, чтимом на родине отца»^[6].

С ранних лет приучая детей к богослужению, Николай Зиновьевич, однако, не давил на них излишней строгостью, не заставлял их «твердить» что-то наизусть, не засаживал силком за духовные книги, не устраивал экзаменов, зато сердечно радовался, замечая, что дети что-то для себя открыли, что-то поняли. Николай Зиновьевич был человеком мудрым, и, главное, он хорошо знал, что «вера без дел мертва» (Иак. 2,17). Его щедростью спасались, а подчас и просто бессовестно пользовались многие; его бесчисленным добродеяниям положило конец лишь разорение.

Его щедростью спасались, а подчас и просто бессовестно пользовались многие; его бесчисленным добродеяниям положило конец лишь разорение

Причина этой катастрофы крылась в кротости, простоте и доверчивости Николая Зиновьевича. Он, по сути, повторил ошибку короля Лира^[7]: разделил свою торговлю меж сыновьями от первого брака, а они погубили дело, с отцом же и нелюбимой ими второй его женой поступили как Регана и Гонерилья с отцом-королем; Корделии среди дочерей Николая Дурылина, увы, не нашлось… После огромного хлебосольного дома, достатка, всеобщего уважения – съемная комната, нищета, милостыня от собственного приказчика (единственного, кто не забыл), болезнь и смерть: так закончилась жизнь Николая Дурылина и детство его сыновей, 12-летнего Сергея и 10-летнего Георгия.

***

Учащиеся 4-й мужской гимназии в Москве: Сережа Дурылин (сидит третий слева), учитель А.Р. Артемьев (четвертый справа). 1897 г.

Каждая птица родного гнезда, каждый из тех людей, с которых начиналась жизнь «худенького мальчика в русской рубашке» – Сережи Дурылина, – оставил в его сердце свой след. Родители отца и дед по материнской линии умерли задолго до его рождения, а вот бабушка Надежда Николаевна, мама мамы, всю жизнь стояла перед его глазами как образ тихости. В своих воспоминаниях он объясняет нам, что тихость – не то же, что тишина:

«Я, ребенок, это чувствовал. У бабушки (в доме – М.Б.) было не только тихо, но и тихостно (…). Тишина – это внешнее состояние бесшумности, но в тихом болоте известно кто водится; тихость же – это внутреннее состояние души, врожденное или приобретенное нравственным усилием, и обнаруживаемое вовне той тишиною, которая бывает в высях гор, где нет никаких болот и омутов с водящимися в них. Бабушка была тихостный человек… И ее тихая походка, и ее мягкие, хотя и твердые, точные движения, неторопливые, разумные и всегда приветливые, – всё было от тихости. Это чувствовали и мы, дети, и взрослые, свои и чужие»^[8].

Тихость, о которой говорит автор воспоминаний, есть смирение, внутреннее послушание, «благое приятие жизни и судьбы».

***

Художник Михаил Нестеров, многолетний близкий друг Сергея Дурылина, написал ему как-то в одном из писем, что у него «слог старых мастеров русского слова». «Если в этом есть хоть малая доля правды, – пишет Дурылин в своих воспоминаниях, – то ею обязан я матери. Ее речь была такова, что у нее можно было учиться русскому языку». В этом можно, конечно, увидеть преувеличение: не одной Анастасии Васильевне обязан своим языком ее сын, но так же и Лермонтову, которого любил с самых ранних лет, и Сергею Аксакову, и Тютчеву, и Тургеневу, и Льву Толстому. Но, с другой стороны, одно дело – читать, другое дело – слышать и разговаривать на этом языке изо дня в день. В ранней (1918–1923) повести-триптихе «Три беса» Дурылин скажет о тайне словесного здоровья, «которая нами утеряна навсегда и безвозвратно»^[9]. Он вырос в этой действующей тайне, таинстве, в чистой старомосковской языковой среде, чуждой всякого опошления, вульгарности, речевой грязи; и потом до самого конца своего не выносил грязной примитивной речи, стилистических уродств, неграмотно построенных фраз, как в устном общении, так и в печатном тексте. Однако нельзя согласиться с тем, что тайна утрачена безвозвратно: проза Дурылина и других русских писателей заново раскрывает перед нами тайну словесного здоровья – духовной цельности, целомудрия.

Жизнь Анастасии Дурылиной – это тот самый крест, который несут, отвергаясь себя и следуя за Христом (ср. Мф. 16, 24). Первого своего мужа, Сергея Калашникова, она очень любила, но, увы, ответной любви, уважения и заботы от него не дождалась. Овдовев, вышла замуж за многодетного вдовца Николая Дурылина, который был старше ее на 20 лет. Вышла без любви, с единственной целью – обеспечить спокойную старость матери. Завоевать уважение в огромном и сложном семействе, которое вовсе не было ей радо, принять на себя многосложное и хлопотное хозяйство дома-усадьбы в елоховских Плетешках, безотказно заботиться о неродных детях, о множестве людей, включая бедных родственников, и даже не родственников, но бедных, – и всё это во цвете лет…

Анастасия Васильевна справилась, как справлялась со всем, что преподносила ей жизнь. После разорения и смерти мужа, оставшись с двумя детьми на руках без всяких средств, она справилась с нищетой: сумела сделать так, чтобы концы с концами всё-таки сходились, чтобы и обед в доме был каждый день, и учиться сыновья могли. Во всех перипетиях своей жизни Анастасия Васильевна оставалось приветливым, ровным, тёплым и очень добрым, сострадательным человеком. Но что ее ждало впереди… «Удар, нанесенный^[10] моею рукою, а затем и рукою брата», – так пишет Сергей Николаевич, в безмерном покаянии своем перед матерью.

«Она узнала хорошо, что такое обыски, аресты, что такое передачи в тюрьму, невольные беседы с вежливыми чинами охранного отделения, наконец, что такое высылка сына из Москвы. И тут, в этой жизни сквозь слёзы, продолжавшейся годами, она была мужественна и деятельна, терпелива и умна»^[11].

В юности, пришедшейся на пору первой русской революции, Сергей Дурылин пережил тяжелый духовный кризис: «Веры той, которой учила меня мать, во мне осталось на донышке, на самом донышке, и я даже не знаю, где оно, это донышко, есть ли оно…». Увлечение революционными идеями и материалистической литературой могло бы зайти далеко и закончиться плохо (среди его близких друзей были члены эсеровских боевых дружин, люди, готовые действительно на всё), если бы…

«Ночь глуха. И я слышу ее шепот. Она думает, что я сплю. Она стоит на коленях перед родовым Спасом. Лампада мерцает так же, как в старом нашем доме, как мерцала в Калуге, в XVII столетии, в прадедовском доме… Она кладет поклоны и тихо-тихо просит:

– Вразуми. Настави. Прости.

Это – обо мне. Я знаю: обо мне».

К этой ночи Дурылин вернется еще и в «Троицких записках» (1918):

«Я лежу под одеялом, и внутренно, где-то внутри-внутри, докуда я не хочу добираться мыслью, откуда я ничего не хочу переводить в мысль, в сознание, – и внутренно я знаю, что ее молитва свята, истинна, мудра – о, бесконечно мудрее всех моих Ибсенов, Ничше^[12] и Штирнеров! Но это – внутри. А так – мне досадно немножко, что я слышу эти ее ‟Вразуми!..” – и в то же время я боюсь движением малейшим прервать их: не я понимаю, а во мне что-то понимает, что, прерви я эти ее ‟Вразуми” шорохом, окриком, что спать не могу, что ‟зачем вы вслух” – я был бы подлец, окончательный подлец».

Мать отмолила, да и Господь не оставил – за кризисом безверия и депрессией последовала совсем другая глава в жизни молодого москвича. Но об этом ниже. Сейчас скажем лишь, что умерла Анастасия Васильевна Дурылина в 1914-м году от внезапного инсульта, и что немую ее Исповедь перед смертью принял протоиерей Иосиф Фудель^[13]:

«…исповедовались глаза, и они же сияли радостью и благодарностью, когда уста приняли Святые Тайны».

***

И еще один персонаж книги «В родном углу» – няня Сережи и Гоши Дурылиных, Пелагея Сергеевна Мурашова. Ее образ полон особого тёплого обаяния:

«У няни было приятное лицо с хорошим лбом русской разумницы, природной москвички; природный ум – емкий, отзывчивый – светился в ее живых карих глазах. Ей был присущ тёплый народный юмор, и он отражался в ее взоре, с ее улыбке, а речь ее, по-московски цветная, бодрая и разымчивая, была преисполнена живыми острыми вспышками этого юмора. Пословицы, поговорки, прибаутки не сходили с ее языка…».

Пелагея Сергеевна была тонким знатоком народного этикета, стародавнего московского вежества, – недаром именно ей (хотя она не была кровным членом семьи) поручалась ответственная миссия: отвезти приданное очередной невесты, дочери Николая Зиновьевича, в дом жениха. Она хорошо разбиралась в людях и предвидела надвигающуюся катастрофу семьи Дурылиных. Как и большинство московских нянь, своей семьи и детей Пелагея Сергеевна не имела, но для «выходков» (т.е. воспитанников своих) была чем-то не меньшим, а может быть, и большим, чем мать. Она легко входила в их мир – потому, может быть, что неосознанно ответила уже на призыв Христа «обратиться и быть как дети» (Мф.18,2) – и добивалась всего, что нужно, без окриков, наказаний и жалоб родителям, одной любовью.

Одной любовью, без принуждения и поучений, учила няня детей молиться и вверять себя Богу

И вот так же, одной любовью, без принуждения и поучений, учила няня детей молиться и вверять себя Богу. Она сама сложила для них простую молитву «Ангел мой хранитель…», и дети повторяли ее перед сном, в полной уверенности, что ангел слышит их и исполнит их прошение.

«Теперь, больше чем через полвека, – пишет бывший «выходок» няни Поли, – я вдумываюсь, вслушиваюсь в эти никогда не потухавшие в душе моей слова – и в них слышу голос няни, сливавшийся неразрывно с нашими младенческими голосами. В няниной молитве нет ни единого церковнославянского слова, ничего в ней нет от книги, от Писания, это простой непосредственный выдох души».

Впрямь: няня Поля была «плохо грамотна, и еле разбирала печатное».

Пелагея Сергеевна Мурашова доживала век в благоустроенной Андреевской богадельне Московского купеческого общества. Овдовевшая Анастасия Васильевна и взрослые уже дети часто навещали ее.

«Когда ее зоркий и живой взор погас – она умерла в 1908-м году, 15 апреля, в четверг, на Светлой неделе, – в мире потемнело для нас, и за всю дальнейшую жизнь никто не возобновил для нас этого света»^[14].

Детство уходит, но «любовь никогда не перестает» (1Кор.13, 8). Любовь – это, как пишет Дурылин, «...то великое, таинственное, редкое на земле, о чем тосковали, чего искали Достоевский и Толстой», то, о чем

«если бы написать... так, как надо, и как я никогда не напишу, то это значило бы всё сказать, что надо всем, каждой одной двухмиллиардной части от человечества. Для этого-то, чтобы это сказать, и существует искусство, для этого одного, может быть, только и не жаль тратить труд...»^[15].

Весь Дурылин – и как писатель, и как ученый, и как священник – о любви.

***

Прежде чем перейти к другим произведениям Сергея Николаевича, кратко скажу о его жизненном пути^[16].

После выздоровления от «детской болезни» революционных идей Сергей Николаевич ищет выход из тяжелого кризисного состояния (годы, последующие за «первой русской революцией», он впоследствии назовет «годами своей погибели»)^[17]. Бывшим товарищам, которые – уже из-за границы – упрекают его в измене прежним идеалам, он отвечает, что

«нельзя заниматься никакой политической деятельностью, нельзя проповедовать частных решений, частных вопросов, когда нам не ясны самые основные, самые тревожно-властные вопросы бытия»^[18].

В эти годы Дурылин много занимается литературой, а войдя в число сотрудников журнала «Свободное воспитание»^[19], увлекается педагогикой: ему хочется создать школу, совсем не похожую на ту гимназию, где он учился и которую он бросил^[20]. Чуть позже, в революционные годы, когда всё рушилось, Сергей Николаевич будет весьма востребован как домашний учитель в семьях, желавших видеть своих детей личностями высокой культуры; и эти дети будут благодарны учителю до конца дней.

Несмотря на близкое знакомство и долгие разговоры с графом Толстым, Сергей Дурылин не идет по его стопам – он выходит из внутреннего кризиса, возвращаясь к вере отцов и дедов, к вере матери и няни Поли. С 1906 по 1917 год Дурылин много путешествует по Русскому Северу – и самостоятельно, и с экспедициями Московского Археологического института; эти поездки становятся для него встречей с исконной православной Русью и оставляют прекрасные поэтические очерки. С 1910 года участвует в работе религиозно-философского общества имени Владимира Соловьева. После поездки на озеро Светлояр в 1912-м году пишет «Сказание о невидимом граде Китеже», затем – очерк «Начальник тишины», на котором я остановлюсь ниже ^[21].

Духовный путь закономерно приводит молодого человека в Оптину пустынь. Он становится духовным чадом старца Анатолия (Потапова)

Духовный путь ведет и закономерно приводит молодого человека в Оптину пустынь. Он становится духовным чадом старца Анатолия (Потапова). Начинается Первая мировая война, и Дурылин занимает самую решительную позицию патриота России: пишет и говорит^[22], что православная держава должна победить – не только силой оружия, но и превосходством духа. После Февральской революции он активно участвует в жизни Церкви, которая впервые чувствует себя освобожденной от государственного гнёта, но еще не ведает, какая «свобода» ждет ее впереди. После октябрьского переворота, когда всё становится ясно, Дурылин ищет спасения исключительно в личной вере: он желает монашеского пострига. Старец Анатолий реагирует на его порывы весьма сдержанно: «Можно было бы решиться. Но смотрите, как себя чувствуете духовно»^[23]. В 1918-м году Дурылин живет в Сергиевом Посаде, с благословения старца ведет полумонашескую жизнь. Общается с Василием Розановым, Павлом Флоренским, супругами Олсуфьевыми^[24], участвует в работе Комиссии по охране памятников истории и старины Троице-Сергиевой лавры. Глубоко переживает два события, радостное и страшное: открытие рублевской Троицы и вскрытие большевиками святых мощей преподобного Сергия. Пишет прозу. Чувствует, что «пойман Богом», но не находит в себе сил на монашество, тем более что эпоха делает традиционную монастырскую жизнь невозможной^[25].

Весной 1920 года, под влиянием святого праведного Алексия Мечева, от епископа Феодора (Поздеевского) Сергей Дурылин становится диаконом, а через несколько дней – священником. При этом отец Алексий, прекрасно видя дарования отца Сергия, благословляет его не только на священнический, но и на литературный труд. В мечёвской маросейской общине отец Сергий знакомится с Ириной Комиссаровой, которая станет настоящим ангелом-хранителем всей его жизни, не заставив его при этом преступить обет священнического целибата^[26]. С весны 1921 года отец Сергий служит в Боголюбской часовне у Варварских ворот, там же и живет; вокруг него собирается духовная община. Служение прерывается арестом – в июле 1922 года. Дурылина обвиняют в организации собраний контрреволюционных элементов, антисоветской агитации, в связях с Патриархом Тихоном и в сопротивлении изъятию церковных ценностей. Времена еще не самые страшные, приговор – ссылка в Челябинск: по благословению отца Алексия Мечева с отцом Сергием едет Ирина Комиссарова. Челябинская ссылка оказывается весьма щадящей, Сергей Николаевич получает возможность научно-исследовательской работы как археолог^[27], участвует в создании Музея Челябинского края, даже проводит по нему экскурсию для посетившего уральский город наркома Анатолия Луначарского.

Священник Сергий Дурылин (фотография из следственного дела). Москва. 1922 г.

В октябре 1924 года отец Сергий и Ирина Алексеевна возвращаются в Москву. Как священник, отец Сергий более не служит и не числится в штате. Для всех он – Сергей Николаевич, и лишь немногие знают, что он совершает тайные службы по домам надежных друзей, крестит детей, венчает супругов, принимает Исповедь.

Лишь немногие знают, что он совершает тайные службы по домам надежных друзей, крестит детей, венчает супругов, принимает Исповедь

Впоследствии, став хозяевами дома в Болшеве (там, где сейчас мемориальный Дом-музей Сергея Дурылина), они с Ириной Алексеевной оборудуют храм в одной из скрытых комнат; об этом, в частности, рассказывает в своих воспоминаниях иеромонах Варфоломей (Сергей Николаевич Чернышев, доктор геолого-минералогических наук, правнук Саввы Мамонтова, активный участник возрождения Свято-Троицкого Серафимо-Дивеевского монастыря, сын одного из любимых учеников молодого Дурылина)^[28].

Ирина Алексеевна и Сергей Николаевич. Томск. 1929 г.

Но в 1920-х годах до дома в Болшево еще далеко. Сергей Николаевич служит домашним учителем в семье прямых потомков Федора Тютчева, работает в ГАХН (Государственной Академии художественных наук), читает лекции о русских писателях, о театре, собирает материал для словаря русских художников. Дружит с Борисом Пастернаком, Максимилианом Волошиным, Михаилом Нестеровым, композитором Николаем Метнером. Июнь 1927 года – новый арест и ссылка в Сибирь – не своим ходом, как в первый раз, а по этапу, в вагоне с уголовниками. На месте – холод, голод и невозможность устроиться на работу. Слава Богу, преданная Ирина Алексеевна и тут рядом. Он не раз писал, что погиб бы без нее… Кроме того, поддерживают и хлопочут друзья.

Дом в Томске, где жили Сергей Николаевич и Ирина Алексеевна. Фото Д.И. Славкина. 1969 г.

В 1930-м году, благодаря усилиям Екатерины Пешковой^[29], Дурылин смог сменить Сибирь на город Киржач Владимирской области.. Ограниченный в правах, отец Сергий много работает, пользуясь помощью друзей – они присылают необходимые книги. В Томске и в Киржаче написаны лучшие произведения Дурылина-прозаика, в частности, повесть «Сударь кот». В 1933-м году Дурылин с названной супругой уже в Москве. Начинается относительно благополучный период их жизни: удается получить участок под постройку дома в Болшеве. А инсценировка «Анны Карениной», блестяще выполненная Дурылиным, дает средство на строительство дома. В этом доме они переживут и пик репрессий, и войну, которая подступала к Болшеву вплотную. В этот дом будет приезжать масса народу, здесь Сергей Николаевич напишет сотни научных работ, статей, книг, здесь, 14 декабря 1954 года, он отойдет в вечность.

Как сообщает биограф Дурылина Виктория Торопова,

«перед смертью Сергей Николаевич сказал Ирине Алексеевне, что хоронить его она может или как мирянина, или как священника – на ее усмотрение. Она похоронила его как мирянина, так как хотела, чтобы сочинения его печатались, чтобы сохранялся его авторитет как ученого»^[30].

Но если как ученого-филолога^[31] Дурылина из истории гуманитарной науки вычеркнуть было уже нельзя, то как писатель он был, казалось бы, обречен на забвение. Ведь вся его проза при советской власти была совершенно непроходной.

(Продолжение следует.)