О жизни схиархимандрита Пахомия (Горошко)

6 августа 2026 года на 94 году жизни преставился ко Господу клирик Карагандинской епархии Митрополичьего округа Русской Православной Церкви в Республике Казахстан, духовник Богородице-Рождественского женского монастыря схиархимандрит Пахомий (Горошко). 14 сентября – 40-й день по кончине старца.

Детство. Армия

Схиархимандрит Пахомий (Горошко)

Родился отец Пахомий (Петр Спиридонович Горошко) 19 ноября 1932 года в Белоруссии в селе Дзевятки (Девятки) Брестской области. О маме своей, Анне, помнил мало. Она умерла, когда ему было около четырех лет. В конце 1980-х годов по дороге в Жировицкий монастырь батюшка заезжал на родину, ходил по кладбищу, искал ее могилу, чтобы взять с собой немного земли, но так и не нашел. В памяти осталась одна особенность ее образа: она очень быстро работала. Несложно понять почему: в селе всегда было много работы, а тогда в частном хозяйстве почти не было механизмов – все делалось вручную, с помощью исконных крестьянских орудий труда. Только успевай за всем! После ее смерти отец женился второй раз, но, наверное, не совсем благополучно складывались отношения в новой семье, потому что и батюшка после армии не вернулся домой, впоследствии и сам отец расстался с женой и переехал к сыну в Казахстан, где жил до самой смерти в Караганде в Михайловке (одноэтажный район на окраине города) недалеко от храма.

Батюшка с малых лет трудился. Вспоминал, что как-то пас скот и началась гроза, громы и молнии испугали мальчика, и он начал непроизвольно креститься, хотя в семье его этому не учили. Потом сам не мог объяснить, как это произошло. Рассказывал об этом как о маленьком чуде в его жизни. Ему было тогда около пяти лет.

Дом, где жил батюшка, не сохранился: он полностью сгорел во время пожара, и впоследствии это место больше не застраивалось. Заросло со временем сорной травой, деревьями, кустарником. Среди травы – криница, маленький колодец с бетонным кольцом, который, наверное, еще помнит батюшку. В Дзевятках живет сводный брат батюшки с семьей. Он вспоминал, как мать рассказывала, что батюшка любил читать, молился, ходил в храм. Когда спросили об этом самого батюшку, он сказал, что особо времени читать и в храм ходить не было: много было работы, но перед армией он вполне осознанно пошел в храм, исповедовался и причастился.

Он много времени посвящал физическому труду, считая, что труд важен и для духовной жизни

Батюшка окончил только 4 класса общеобразовательной школы, но, будучи одарен от Бога внимательностью, сообразительностью, трудолюбием и многими другими естественными дарованиями, мог делать своими руками практически все, что было необходимо в крестьянском быту: любые инструменты, сельскохозяйственный инвентарь. Ниже мы подробнее расскажем об этом, потому что это было очень характерно для батюшки, и он много времени посвящал физическому труду, считая, что труд важен и для духовной жизни, особенно на начальном ее этапе, и, в целом, для правильного формирования человеческой личности.

В армии батюшка служил в стройбате. Среди солдат была небольшая группа, намеревавшаяся поднять бунт из-за плохого, по их мнению, питания и лишь искавшая удобного случая для этого. Это были полукриминальные и хулигански настроенные ростовчане, которые своим поведением отрицательно влияли на остальных и держали всех если не в страхе, то, во всяком случае, в подчинении. Батюшка не видел основания для недовольства – обычная солдатская кухня. Но что делать? Сказать начальству? Убьют. Молчать? Вместе с ними угодишь в тюрьму. Батюшка много молился, и по милости Божией трудное положение разрешилось чудесным образом. Как-то во время обеда батюшке на руку села муха и тут же снесла личинку, маленького червячка. Рядом с батюшкой сидел один из главарей готовящегося бунта. Он, увидев червячка, схватил его и стал кричать: «Вот чем вы нас кормите!» и т.д. Начальство не стало поднимать шум, пошло навстречу, несколько улучшило питание и замяло ситуацию. Бунта удалось избежать. Вероятно, кроме этого были и другие случаи в армии, когда эти хулиганы безуспешно пытались втянуть батюшку в какие-то нехорошие истории. Возможно, именно поэтому, не добившись от него желаемого, они стали относиться к нему негативно. Была даже попытка с ним расправиться. Однажды при переправке техники и солдат на поезде его намеренно закрыли без пищи в неотапливаемом вагоне. Батюшка пытался согреться, делая разные упражнения, но вскоре понял, что сил на всю дорогу не хватит. Тогда он соорудил из сваленных матрасов подобие шалаша, залез в него и пробыл там несколько дней, согреваясь теплом своего тела. По приезде на место о нем «вспомнили», открыли вагон и были сильно удивлены, что он до сих пор жив.

Батюшка хорошо разбирался в любой технике и мог ремонтировать такие механизмы и детали, которые обычно просто выбрасывают

Батюшке и дома, и в армии, и после армии приходилось работать на тракторах, экскаваторах, грузовых и легковых машинах. Он хорошо разбирался в любой технике и мог ремонтировать такие механизмы и детали, которые обычно не ремонтируют, а просто выбрасывают, заменяя новыми. Он рассказывал, что присматривался к тому, как работают другие, и старался перенимать у каждого то, что тот делал лучше других. Как-то уже в Акмолинске он пришел в часовую мастерскую. Часовщик, разбирая его сломанные часы, как бы пытаясь определить важность поломки, с деланным удивлением и беспокойством говорил: «Сколько же это стоит?.. Пятьдесят рублей…» Несколько времени спустя, продолжая разбирать часы: «Шестьдесят рублей!..» Некоторое время спустя: «Семьдесят рублей!..» Батюшка спокойно стоял, смотрел и думал про себя: «Ты только разбери их при мне, и больше я сюда не приду, сам стану часовым мастером». Отдав требуемую сумму, батюшка забрал отремонтированные часы и с тех пор сам мог ремонтировать любые часы. Как-то показывал ручные часы, на которых сам склепал лопнувшую пружинку.

Долго пришлось бы перечислять все разнообразие ремесел, которыми батюшка овладел в течение жизни. Он и книги переплетал, делая на кожаной обложке золотое тиснение. Сам делал инструменты, штампы и приспособления для этой и любой другой работы. Шил скуфейки, мог пошить подрясник (как-то застали его зашивающим дыру на шубе: какая-то женщина пришла в храм и то ли порвала в толпе шубу, то ли обнаружила дыру, и батюшка тут же взялся ей помочь), украшал Плащаницы и иконы. Живя в Троице-Сергиевой лавре, помогал ризничему архимандриту Иоанну (Маслову) делать и украшать митры, придумал и изготовил для этого болванку, состоящую из нескольких деталей. На нее наклеивалось папье-маше, а когда оно высыхало, не нужно было, как это делали прежде, разрезать и сшивать митру, – разбиралась болванка, а митра оставалась целой. Чинил кровлю на храме Рождества Богородицы, в котором служил. Мастера, которых для этого наняли, не могли решить проблему: крыша почти плоская, и из-за этого на ней застаивалась вода, которая, находя какие-то щели, совершенно незаметные даже для опытного человеческого глаза, просачивалась внутрь. Когда они сдали свою недоделанную работу, батюшка догадался, как можно разрешить эту проблему, и сделал все сам: одну полосу жести от начала до конца закрепил ниже, а все остальные сделал таким образом, что вода с них стекала на эту нижнюю и беспрепятственно уходила через желоб в водосток.

Часто батюшка работал по ночам. Это он делал и с аскетической целью. Как-то проговорился: «Я ночью работаю и так отгоняю сон»

Однажды батюшка проходил по двору Троице-Сергиевой лавры и заметил, как на одном из храмов обкладывают металлом луковицу купола. Внимательно присмотревшись, он понял принцип работы и впоследствии сам покрыл позолоченным металлом и медью купола на Рождества-Богородицком храме. Часто батюшка работал по ночам: никто не мешает, не отвлекает. Это он делал и с аскетической целью. Как-то проговорился: «Я ночью работаю и так отгоняю сон». Когда он покрывал позолоченным металлом купола (это заняло почти 2–3 месяца, так как работал он в свободное от служебных обязанностей время), один священник приехал к нему из другого города для исповеди и остался у него ночевать. Впоследствии он рассказывал:

«Вечером мы поужинали, почитали вечерние молитвы; инокини, которые помогали ему в бытовых делах, ушли. Я думал, ляжем спать, но, вот, батюшка собирает какие-то инструменты, заготовки – ромбы из металла, которые вырезал и подготовил днем, и собирается идти на крышу, работать. Я из солидарности вызвался ему помочь. Залезли на крышу, и батюшка стал прикреплять на место заготовки. Я пытался немного помогать, но больше просто присутствовал и томился: устал и очень хотел спать. Стало смеркаться, а потом и темнеть, и я подумал, что наконец-то пойдем в келью. Однако батюшка говорит: “Как удобно, что здесь прожектор, – все как днем видно!” Включили прожектор, продолжаем. Стал накрапывать дождь. “Ну, – думаю, – теперь точно пойдем спать”. Батюшка берет мешок, подворачивает его углом внутрь, и получается капюшон, который полностью прикрывает голову и спину. Такой же дает и мне: “В такие-то времена, если был вот такой мешок – это считалось очень хорошо!” Так пока все детали не прикрепили, не слезли».

Рассказывал один работник храма:

«Как-то пришел меня навестить брат. Мы с батюшкой что-то искали на дворе дома, где жил его отец. Кажется, железо для поправки крыши на этом же доме. Батюшка нашел нужный хороший, хотя и уже бывший в употреблении лист, и тут же, оперев его о какой-то брусок или швеллер, без киянки, стуча ладонью правой руки, быстро согнул во всю длину под необходимым углом, сделав ровную линию сгиба без всяких порывов или лишних складок. У брата округлились глаза от изумления. Он потом долго вспоминал этот случай».

Примерно в конце 1970-х годов из другого города приехали специалисты, которые отделывали сусальным золотом резные элементы иконостаса и царских врат. Архимандрит Анатолий (тогда еще иерей Александр) попросил батюшку узнать у них технологию, чтобы потом самим делать эту дорогостоящую работу, но мастера ревниво хранили свои секреты. Однако, из отрывочных разговоров, отдельных слов («левкас», «мардан») и незаметного наблюдения за их работой у батюшки составилась полная картина этой технологии, и он сам мог уже делать эту работу.

Казахстан. Встреча с преподобным Севастианом

После армии Петр Горошко приехал в Казахстан и работал экскаваторщиком на карьере в Ерментау. По воскресеньям приезжал в Акмолинск в храм свв. Константина и Елены на службу. Его приметили ссыльные монахини Борисоглебского монастыря Михаила, Рафаила и Гавриила и посоветовали ему побывать в Караганде у старца Севастиана. Подробно батюшка не говорил о встрече со старцем, но, конечно, именно по благословению прп. Севастиана он решил переехать в Караганду, хотя на работе его не хотели отпускать. Начальник говорил, что трое не заменят его. Это было в 1955 году, когда храм в Михайловке был уже официально зарегистрирован и в нем совершалась литургия. В Караганде Петр Горошко, или, как называли его работники храма и прихожане, несмотря на его молодость, Петр Спиридонович, стал водителем церковной «Победы» и старшим иподиаконом (для придания большей торжественности богослужению митрополит Иосиф (Чернов), посвятив преподобного Севастиана в сан архимандрита, посвятил его алтарников в иподиаконы). Днем – водитель, алтарник; а ночью – и столяр, и резчик, и жестянщик. Все, что нужно было сделать для открывшегося храма, проходило через его руки и руки других добровольных помощников преподобного Севастиана.

Приход разрастался, и одному батюшке Севастиану стало уже трудно служить. На всю Карагандинскую область тогда было только три храма: на 2-м руднике, в Михайловке и в селе Осакаровка. Много было причастников в посты, со всех окрестных городов и деревень съезжались на службы. Много было треб. В некоторые деревни батюшка Севастиан ездил сам. Договорятся, например, в Великий пост причастить и пособоровать в какой-нибудь деревне. Приезжает с псаломщицей в заранее указанный дом, где уже собрались все православные этой деревни – и здоровые, и больные. Батюшка принимает исповедь, причащает, начинает соборовать. Народу много, в доме душно. Батюшка уже изнемогает, на половине не бросишь, а сил нет. Садится, больные сами подходят к нему для помазания по очереди. Но нет сил даже руку поднять. И вот уже Петр Спиридонович, который привез батюшку Севастиана на церковной машине, поддерживает его руку, в которой тот едва держит щепку, обмотанную ватой. Поистине, «монах есть непрестанное понуждение естества», как написано в «Отечнике».

Послушание в начале духовной жизни должно соединяться с полным отсечением своей воли и рассуждения, но с годами людям, приобретшим через послушание смирение и посредством смирения стяжавшим дар рассуждения, необходимо соединять с послушанием и духовную рассудительность. Примером этого может послужить следующий случай: Батюшка Пахомий рассказывал, что как-то они проходили вместе с преподобным через сад, где на траве были упавшие с дерева яблоки, и батюшка Севастиан сказал: «Возьми, Петя, попробуй, зрелые или нет». Так как еще не наступил праздник Преображения, Петр находился в затруднении: и ослушаться – грех, и яблоки до Преображения есть – грех… Господь вразумил! Подняв яблоко и попробовав его, он тут же все выплюнул и сказал: «Нет, еще незрелые». Таким образом, и послушание исполнил, и пост не нарушил.

Прп. Севастиан строго соблюдал устав и традиции Церкви, но в то же время очень тонко чувствовал, когда дух важнее буквы, а любовь выше устава

Преподобный Севастиан строго соблюдал устав и традиции Церкви, но в то же время, по опыту и благодати, очень тонко чувствовал, когда дух важнее буквы, а любовь выше устава. Как-то, закончив панихиду, старец пробирался через толпу к выходу из храма. Одна бабушка настойчиво просила его принять от нее пачку печенья, чтобы помянуть ее близких. Батюшке, уставшему после службы, было не до этого, и он не сразу обратил внимание на ее просьбы. Петр Спиридонович шел рядом, поддерживая старца под руку, и ему настойчивость этой «сирофиникиссы», наконец, надоела. Он начал мягко ее отодвигать, а потом, когда она не вняла уговорам, довольно резко ее осадил, выдвинув как аргумент время Великого поста – печенье ведь скоромное! Преподобный вдруг остановился и оборвал Петра: ему было жалко старушку. Он взял у нее печенье, отдал виновнику недоразумения и велел сейчас же идти в сторожку и съесть его. Петр Спиридонович, проводив батюшку в келью, пришел в сторожку, где уже совершалась обычная трапеза, и начал с постным чайком и великим неудобством души на глазах незаметно улыбающихся братьев и сестер кушать скоромное печенье. Неудобство возросло, и он предложил сидящим напротив: «Хочешь печенье?» И, чтобы заинтересовать сотрапезников, пояснил: «Это батюшка благословил». Но те только улыбались: «Нет-нет, это ведь он тебе благословил».

Такие случаи иногда рассказывал батюшка Пахомий, чтобы проиллюстрировать те или иные свои наставления о духовной жизни, и слышавшие, конечно, с жаждой впитывали эти рассказы из живого Патерика нашего времени.

Рассказывал что-то и со слов других. Например, некто надолго уезжал из Караганды и просил у отца Пахомия разрешения в случае каких-либо недоумений писать ему. Батюшка хотя и разрешил, но не обещал отвечать на письма. Он вообще крайне редко отвечал на них, поясняя, что, если только начнешь переписку, все время на это будет уходить. Но вспомнил при этом случай с покойным протоиереем Николаем Самарцевым. Еще при жизни преподобного Петр Спиридонович отвозил отца Николая на вокзал или в аэропорт, и тот с удивлением рассказал, что, когда ехал в Караганду в отпуск, кто-то передал ему для преподобного важное письмо и просил ответ. Отец Николай весь отпуск был в Караганде, про письмо не вспоминал и только перед отъездом, придя к батюшке Севастиану, с волнением сказал о письме, о том, что оно срочное, важное. «Ничего, не беспокойся, я уже ответил», – сказал ему преподобный Севастиан. «Как ответил? – подумал отец Николай, – я ведь только что ему подал это письмо!» Но когда он вернулся на место служения, передавшие письмо благодарили его: «ответ», то есть молитва преподобного, был своевременно «получен» – сложная ситуация, о которой писали в письме, разрешилась.

Некоторые воспоминания казались незначительными по содержанию, были похожи на старые фотографии, на которых мы почти никого не узнаем, и только тот, кто тогда присутствовал сам среди запечатленных на снимке лиц, знает, по какому поводу собирались, что переживали, о чем говорили. Такие воспоминания для него, как лучи света из прошлого, которые освещают и согревают. Например, отец Пахомий рассказывал, что как-то батюшка Севастиан, только что отслужив литургию и поговорив с «совопросниками», обедал в сторожке. В то время он уже был глубокий старец, порядочно устал. И тут прибегают и говорят: «Батюшка, отца такого-то нет, а другой на требу уехал, а пришли креститься!» Батюшка: «Сейчас, сейчас». Медленно встает: «Ох, ох». Присутствовавшая за столом монахиня Н. сочувственно комментирует в стихотворной форме (в ритме и духе некрасовской поэмы «Кому на Руси жить хорошо»): «Не доспит, не дообедает, то крестит, то исповедует…» Батюшка Севастиан, не дослышав: «А?.. Что-что?»

Батюшка Пахомий вспоминал, что преподобный сетовал иногда: «Меня никто не слушается». Батюшка тогда удивился и подумал: «Как это, никто не слушается». Сам-то он, конечно, старался слушаться своего старца беспрекословно, видел примеры послушания и других, а непослушания, может быть, не видел или видел совсем незначительные случаи и, хотя не подумал, что преподобный преувеличивает, но и понять этих слов не мог. «А теперь-то я понимаю», – сетовал уже сам батюшка, имея в виду свой опыт духовничества и нас, бестолковых и своевольных.

Незадолго до своей смерти прп. Севастиан постриг Петра Спиридоновича в рясофор без изменения имени

Незадолго до своей смерти преподобный Севастиан постриг Петра Спиридоновича в рясофор без изменения имени. Передавали, как он, советуясь с кем-то из монахинь, говорил: «Правда ведь, хороший Петр? Хороший». И еще говорил: «Берегите Петра». Постриг был тайный, подрясник батюшка прятал внутри стихаря и надевал под стихарь только на службе в храме. Но преподобный дал ему соответствующий документ, который батюшка предъявлял в Троице-Сергиевой лавре, когда это было необходимо в связи с постригом или рукоположением.

Сохранилась любительская аудиозапись литургии, которую совершал преподобный Севастиан. Где-то удалось раздобыть магнитофон. Микрофон спустили через отверстие в крыше, которое было специально сделано для проветривания храма в жаркие дни. Инициатива принадлежала Петру Спиридоновичу. Преподобный ничего не знал об этом, а когда узнал, поставил за это всех участников на поклоны, но зато мы сейчас имеем возможность включить старую запись и помолиться вместе со святым старцем, его сподвижниками и духовными чадами, почувствовать дух молитвы того поколения, поколения мучеников и исповедников веры.

Буквально за несколько дней до смерти преподобного Петр Спиридонович попросил разрешения сделать несколько его фотографий. Преподобный разрешил. Пригласили фотографа, который работал в фотоателье недалеко от храма. Он был духовный сын преподобного Севастиана, посещал михайловский храм. На нескольких снимках преподобный совершенно изможден. Пришлось что-то подложить под подбородок, но терпеливо и покорно он разрешил сфотографировать его и в подряснике, и в мантии с клобуком. Когда Петр Спиридонович принес еще и митру, келейницы окончательно потеряли терпение и хотели выдворить фотографов, но и такая фотография сохранилась.

Кончина преподобного, как это обычно бывает, страшно поразила всех. Отец Пахомий рассказывал, что просто нельзя было понять, как же теперь жить без батюшки Севастиана?! «Но прошло время, и как-то стали жить»…

Учеба в Троице-Сергиевой лавре

После кончины преподобного Севастиана его послушники по совету и благословению протоиерея Александра Кривоносова, ставшего настоятелем храма, а также с благословением и молитвенной поддержкой стариц – схимонахинь Агнии и Анастасии – поступили в Московскую духовную семинарию. Сначала поступили Алексей Веретенников и Александр Киселев (впоследствии иеромонах Герман и архимандрит Анатолий). А через год и Петр Спиридонович. Батюшка вспоминал, что, войдя в комнату, где принимали абитуриентов, он сначала нашел взглядом иконы и перекрестился, а потом поклонился архиерею, и приемная комиссия одобрительно отнеслась к такому его поведению. Проучившись некоторое время, он был зачислен в братию лавры и проходил несколько послушаний, был помощником благочинного и ризничего, библиотекарем. Отношения между студентами были очень теплые, и батюшка на всю жизнь сохранил самые добрые воспоминания о лавре и семинарии. Сохранилось в памяти несколько рассказанных отцом Пахомием и отцом Анатолием случаев, которые были обычно иллюстрацией к ответу на те или иные наши вопросы.

Отношения между студентами были очень теплые, и батюшка на всю жизнь сохранил самые добрые воспоминания о лавре и семинарии

Например, говоря о рассудительности в посте и воздержании, батюшка рассказывал следующий случай. Как-то Великим постом семинарское начальство решило добавить в рацион питания рыбу. Некоторые студенты высказали недоумение по этому поводу. Но владыка ректор, епископ Симон, сказал: «Вы учитесь, это тоже труд, поэтому надо питаться получше. Не давать вам рыбы – вы стены начнете грызть». Петр Спиридонович решил все-таки хоть в чем-то поститься и немного уменьшил количество сахара в чае (может быть, не немного, а значительно), после чего действительно почувствовал ослабление сил. На своем опыте он понял необходимость сахара для организма.

Еще рассказывал, побуждая к физическому труду при жалобах на плохое состояние здоровья, что какое-то время зимой плохо спал, не высыпался, чувствовал себя вялым. Как-то вечером в свободное время решил немного помочь дворнику убирать снег и с полчаса на свежем воздухе поработал лопатой. Вечером сразу заснул, а утром встал бодрым и отдохнувшим. Рассказал об этом друзьям-студентам. Вечером, когда вышел опять немного размяться, обнаружил, что студенты разобрали все лопаты и на его долю ничего не осталось: сидячая жизнь в закрытом учебном заведении подталкивала молодежь к изысканию способов сохранять здоровье, бодрость и хорошее настроение.

Следующий случай рассказывал, когда речь шла о том, что непросто создать условия для уединения и молитвы. Когда батюшку постригли в монашество и рукоположили в священный сан, ему было трудно находиться в общих жилых помещениях, где нет возможности подготовиться к службе, почитать правило. Может быть, по его просьбе, может быть, по инициативе начальства, его перевели в комнату, где он находился один. Кажется, это была такая же большая студенческая спальня, но кроме батюшки жильцов там на этот момент не было (а позже он перешел в монастырскую келью). Однако туда повадились ходить студенты играть в домино и в азарте, «забивая козла», громко стучали по столу. Что тут делать? Какое-то время батюшка терпел, а потом спрятал коробку с домино в щели под столом. Студенты приходили, искали домино, ругались, уходили, и вновь водворялось безмолвие молитвенного уединения. Но вот в очередной раз ребята пришли в свободное время погрустить о незаменимой своей утрате, и, сидя за этим столом, один из них с горечью громко сказал: «Да где же коробка с домино?!» И при этом стукнул кулаком по столу. Предательский стук костяшек в коробке выдал местонахождение потери. Студенты бурно выразили свою радость по этому поводу, и турниры по домино, нарушая безмолвие пустыни, продолжались с прежним усердием, постоянством и азартом. А батюшка понял, что кроме терпения от подобных искушений лекарства нет.

Был однажды разговор о том, что в монастырях и других святых местах особым образом присутствует благодать Божия, но почувствовать это может только человек с чистым сердцем. Взрослому и невнимательному к себе человеку это иногда недоступно, а невинный ребенок это чувствует более явно. И батюшка рассказал такой случай. Когда он или учился в семинарии, или уже был насельником Троице-Сергиевой лавры, навестить его приехала родная сестра с маленькой дочерью. Батюшка показал сестре святыни и достопримечательности лавры, рассказал кое-что из истории. Дочка вряд ли особенно глубоко вникала в содержание этой экскурсии, вела себя как любой другой ребенок, которого тянут за руку взрослые, занятые какими-то взрослыми делами и разговорами. Присели на лавочке недалеко от святых врат и собирались прощаться, договаривая все, что еще не успели договорить. Дочка стала капризничать, плакать, канючить непонятно что. «Что тебе нужно? Ты кушать хочешь?» – «Не-е-ет». – «Пить хочешь? Устала? Подожди, сейчас уже пойдем». – «Я не хочу уходить!» – «Как не хочу?! Мы же не можем тут оставаться! Ты что?» – «Не хочу-у-у». Никакая логика, уговоры, объяснения не помогали. Не хочу уходить – и все. Чистая душа ребенка без слов и объяснений поняла или почувствовала то, что, к сожалению, с возрастом человек перестает и чувствовать, и понимать. Это опыт рая, в который человек случайно вернулся и понял, что он уже дома и больше некуда идти и не к чему стремиться. И который, непонятно почему, снова приходится покидать…

Сестра приезжала к батюшке и в Караганду, и во время этого своего приезда помогала красить стены в доме. Батюшка откуда-то пришел и почувствовал сильный запах краски, тут же вывел сестру во двор, и она, вдохнув свежего воздуха, сразу потеряла сознание: угорела от краски. При помощи холодной воды и других подручных средств батюшка привел ее в чувство. Наверное, Господь продлил ее жизнь, чтобы она смогла вырастить и воспитать дочь. Но вот, как говорится, «что на роду написано»: лет через 30 или 40 она умерла от угара, когда спала у себя дома. У соседей начался пожар. Его погасили, но дым просочился к ней, и она умерла.

Архимандрит Анатолий рассказывал, что семинарское начальство относилось к студентам с искренним отеческим участием, заботой и большой рассудительностью. Ректор, инспектор семинарии, старшие преподаватели старались дать будущим пастырям не только богословское образование и воспитать их нравственность в духе традиционного благочестия, но и познакомить их с лучшими достижениями мировой культуры. Будущее служение в миру предполагало необходимость понимания жизни, культуры, науки и прочих явлений отпавшего от Бога мира, из которого, как из моря, будущим пастырям по примеру апостолов-рыбарей предстояло вылавливать души потерпевших крушение и ищущих спасения на корабле Церкви.

Петр Горошко (слева) и Александр Киселев (справа) – алтарники преподобного Севастиана

Как пример такого отношения отец Анатолий рассказывал такой случай. Как-то владыка Симон вызвал в свой кабинет будущего отца Анатолия и сказал: «Саша, вот передали нам (или остался лишним по какой-то причине) билет в Большой театр на такую-то оперу. Пойдешь?» Ректор, конечно, мог бы просто сказать: «Возьми и иди». Но было время Рождественского поста. С одной стороны – какая опера в пост?! С другой – пареньку из провинции, будущему пастырю, хорошему, благочестивому, развитому студенту академии, иподиакону архиепископа Питирима, это совсем не лишнее, а вреда не будет, потому что у парня нет страстного увлечения мирским искусством. Это так, для расширения кругозора. А другой такой возможности не скоро дождешься. Но с третьей стороны – какое у него в этот момент расположение? Может быть, ему сейчас, в пост, не до этого. «Пойдешь?» Примерно такой же ход мыслей был и в голове студента Александра Киселева: «Вроде бы и хочется, но ведь пост…» И он ответил почтительно и по форме: «Как благословите». То есть, ни «да», ни «нет». Предоставляя ответственность за нарушение поста взять на себя ректору. Ректор улыбнулся и сказал: «Ишь ты, какой хитренький!»

В 1960–1970-е годы в среде советской интеллигенции, невоцерковленной, но расположенной к Церкви, бытовал миф, что священнослужители – сплошь люди высокообразованные, сведущие не только в богословии, но и в естественных науках, владеющие многими языками. Были, конечно, и такие, но преимущественно все держалось на традиционном благочестии, верности, терпении и на сознании немощи человеческой, чтобы через нее могла действовать сила Божия, «немощная врачующая и оскудевающая восполняющая». Причина очевидна: атеистическое государство могло терпеть минимальное количество образованных священников, необходимое и для нужд Церкви, и для сохранения международного имиджа страны, где «свободно дышит человек», но не более того. Прорваться в семинарию и академию в то время было непросто, а для многих и невозможно. Однако и архимандриту Анатолию, и схиархимандриту Пахомию это удалось, а за защиту своих научных работ они получили ученую степень кандидата богословия. Тема диссертации отца Анатолия – «История Московской духовной академии в 1870–1900 годы». Отец Пахомий защитил диссертацию на кафедре пастырского богословия на тему: «Настоятель Малоярославецкого Николаевского монастыря схиигумен Антоний (Путилов) и его эпистолярное наследие».

29 ноября 1968 года епископом Волоколамским Питиримом (Нечаевым) Петр Спиридонович Горошко был пострижен в монашество. В феврале 1969 года епископом Дмитровским Филаретом (Вахромеевым), ректором Московской духовной академии, рукоположен в сан диакона, а 7 марта 1971 года – в сан иеромонаха.

По окончании Московской духовной академии отец Пахомий был оставлен при ней профессорским стипендиатом кафедры нравственного богословия и сотрудником академической библиотеки.

В Троице-Сергиевой лавре Петр Спиридонович обращался за духовным руководством к старцу схиархимандриту Иоанну (Маслову), но признавался, что такой веры, благоговения и послушания, какие он имел к преподобному Севастиану, он к другим духовникам уже не мог иметь. Батюшка укорял себя при этом как бы в превозношении: «Вот, мол, у меня был такой великий старец, а другие – это не то», о чем и жалел после, прочитав краткое жизнеописание схиархимандрита Иоанна, составленное архимандритом Елевферием (Диденко). Сетовал, что «отец Елевферий имел большую веру к отцу Иоанну и получил от общения с ним большую пользу, а я более прохладно к нему относился, не понимая, какой великий человек был отец Иоанн, и многое упустил».

Возвращение в Караганду

Казахстанскую кафедру тогда занимал праведник и исповедник веры митрополит Иосиф (Чернов). Заботясь о замещении вакантных священнических мест, владыка обращался к архиепископу Питириму (Нечаеву) с просьбой о возвращении казахстанских студентов для прохождения священного служения в родную епархию. Владыка Питирим, который имел тогда некоторое влияние на Учебный комитет, производивший распределение закончивших курс священнослужителей, способствовал пополнению Казахстанской епархии образованными молодыми священниками. Кто-то оставался в Москве и других городах России, но отцам Герману, Анатолию и Пахомию Господь благословил послужить родному приходу, основанному их святым старцем.

Он был уже игуменом, имел крест с украшением, но считал, что это не столько по его заслугам, сколько по доброму расположению к нему владыки Питирима

Отец Анатолий был рукоположен во пресвитера и назначен в Михайловку в 1974 году. Он рассказывал, что в начале 1970-х годов на приходе служили попеременно протоиерей Павел Коваленко и иерей Владимир Жуков, ставленники и помощники преподобного Севастиана. Протоиерей Александр Кривоносов скончался в 1971 году. Отец Герман скончался в 1977 году. Отец Анатолий вспоминал, что едва успевал с требами на таком большом приходе: старичкам это было уже не по силам, а треб было много. Отцу Пахомию не раз уже предлагали вернуться в Караганду, а теперь отец Анатолий просто усиленно уговаривал его остаться, когда тот приехал туда в отпуск. Выбор для него непростой: он был сильно привязан к лавре; будучи истинным монахом, чувствовал себя там на своем месте; архимандрит Иоанн (Маслов) и архимандрит Елевферий были расположены к батюшке и старались устроить его в лавре как своего единомысленного и единодушного друга, помощника и соратника. Но как он мог пренебречь Михайловкой, с которой были связаны святые воспоминания о жизни под благодатным покровом молитв преподобного старца Севастиана? Это поистине была его духовная родина, перед которой он, безусловно, ощущал свой долг, и пришло время отдать этот долг, послужить общине, основанной его духовным отцом. Батюшка не вернулся из отпуска в лавру. Написал прошение о переводе в Казахстанскую епархию и был зачислен в клир Рождества-Богородицкого храма Караганды. Всю жизнь до последних дней, вспоминая об этом переводе, он сокрушался, что не совсем правильно это было по отношению к лаврским отцам, но и по-другому он не мог поступить. Батюшка был уже игуменом, у него был крест с украшением, но он считал, что это не столько по его заслугам, сколько по доброму расположению к нему владыки Питирима. Батюшка делал из малоценных материалов такие кресты с украшением, которые выглядели поскромнее «софринских», сам такие носил и другим раздавал.

В том же 1978 году архимандрит Анатолий (тогда еще иерей Александр Киселев) был назначен настоятелем храма. Бабушки-прихожанки с недоумением спрашивали: «А кто главнее – игумен или настоятель?» Но, конечно, каждый из них делал свое дело. У отца Анатолия были выдающиеся административные способности, и он умел мирно управлять многочисленным церковным штатом разнохарактерных и разновозрастных работников. Ему были свойственны терпение, снисходительность, доброта, он мог мягко пошутить, не задевая самолюбия. Один священник рассказывал, как, бегая от одной требы к другой, от крещения к исповеди, по пути благословляя прихожан, столкнувшись с отцом Анатолием у входа в алтарь, по рассеянности вместо того, чтобы поздороваться, поднял руку для благословления, но вовремя спохватился и стал извиняться. Настоятель, улыбнувшись, ответил своему молодому сослужителю цитатой из Послания к Тимофею: «Кто епископства желает, благого дела желает». Сам он, кстати, не желал никаких повышений, продвижений и перемещений. Когда правящий архиерей довольно настойчиво предлагал ему посвящение в епископский сан, отец Анатолий вежливо, но так же настойчиво отказался.

Духовная мудрость в управлении подчиненными проявлялась у него еще и в том, что, если нужно было кого-то обличить, часто он делал это незаметно, говорил как бы шутя. Человек вместе с ним посмеется и только какое-то время спустя осознает, что таким образом отец Анатолий указал ему на те или иные ошибки, недостатки. Бывало, какой-нибудь работник не соглашался с настоятелем и говорил, что такое-то дело нужно сделать не так, а по-другому, и это будет лучше. Иногда отец Анатолий соглашался, а иногда считал, что дал правильные указания, и настаивал на своем, и в таких случаях в шутку говорил: «Мне не надо твое хорошее, мне надо мое плохое». То есть можешь считать, что я не прав, но все-таки сделай, как сказано.

У него было чувствительное сердце, и он иногда плакал, читая проповедь или беседуя с людьми. Проповеди часто сам готовил, но предпочитал читать, не надеясь на память при своей начальнической загруженности и, думается, опасаясь сбиться из-за волнения. В последние годы полюбил общие воскресные беседы с прихожанами, говорил, что в этом общении отдыхает душой. Для прихожан это был бесценный опыт общения с человеком, вся многолетняя жизнь которого была посвящена Церкви, Богу, людям. Чаще всего на этих беседах он вспоминал случаи из жизни преподобного Севастиана и Оптинских старцев, их наставления.

Рассказывал кто-то из прихожан:

«Я шел по церковному двору и случайно взглянул на отца Анатолия, который сидел на лавочке и с кем-то беседовал на какую-то очень серьезную тему. У отца Анатолия было такое сочувственное выражение лица, столько любви в глазах, что я был просто поражен, шел и повторял про себя: “Вот это да! Сколько в нем любви!” Такого я еще никогда не видел».

У отца Анатолия было дарование все в храме устроить красиво, со вкусом; он любил богослужение, красиво и с любовью служил

Еще у отца Анатолия было дарование все в храме устроить красиво, со вкусом; он любил богослужение, красиво и с любовью служил. Во время его служения было полное ощущение праздника, священнодействия, предстояния Богу, единства в молитве. Очень аккуратно он относился к церковным вещам, облачению. Его характерная фраза: «Что бережешь, то и носишь». Кто присутствовал за его службами, согласится, что с его преставлением в мир иной окончилась особая эпоха в церковной жизни Караганды. Храм был для всех прихожан одновременно и Небом на земле, и родным домом, а все, что происходило в нем, – главным в жизни. Один прихожанин, которому приходилось бывать в храме преимущественно только по воскресным дням, как-то, пользуясь случаем, пришел в понедельник. Зашел не с северной двери, где был главный вход, а с западной, где небольшой притвор. Заглянул в храм – он полон «белых платочков»! Удивился: «А что, какой-то праздник»? Женщина, стоявшая ближе всех к выходу, поворачивается и с ангельской улыбкой тихо, благоговейно произносит: «Сегодня день Святого Духа». В храме благоговейная тишина, полное внимание к богослужению. День Святого Духа…

Прихожане михайловской общины

Благодаря воспоминаниям о прихожанах, посещавших михайловский храм в 1970–1990-е годы, и священниках, служивших в те годы в Караганде, может быть, можно в какой-то мере почувствовать отличавшую общину преподобного Севастиана особую духовную атмосферу, которую старались сохранять и поддерживать его ученики – схиархимандрит Пахомий, архимандрит Анатолий, схиигумен Евфимий, схиигумения Севастиана и многие прихожане этого храма.

Из числа прихожан особенно выделялась некая «бригада» пенсионеров, которые выполняли почти всю работу по храму

Из числа прихожан особенно выделялась некая «бригада» пенсионеров, которые выполняли почти всю работу по храму: делали разные постройки и ремонты, клали печи (печи умели класть протоиерей Евстафий Прокопчук и Андрей Акимыч), переносили разные тяжести, копали погреба. Конечно, были и прихожанки-пенсионерки, которые выполняли – тоже сообща – разную женскую работу: уборку и украшение храма, какое-нибудь шитье или стирку. Это был параллельный мир: мужчины делали свое, женщины – свое, но были и общие работы, благодаря чему почти все знали друг друга в лицо и по именам. В воскресенье, пользуясь выходным днем, к ним присоединялись и молодые.

Среди старичков-пенсионеров были люди с необычной судьбой и удивительные по богатству своего внутреннего мира. Например, Константин Иванович (в постриге – монах Константин). Это был старичок столяр, который трудился при храме во славу Божию, бесплатно. У него не хватало нескольких пальцев на руках, но это был специалист высшей категории, проработавший многие годы в мебельном цехе. Он делал самые сложные и необычные вещи, в основном, конечно, мебель. Он любил уединение, его столярка была для него кельей безмолвника. Как-то он рассказал кое-что о своей жизни. К сожалению, не все подробности запомнились. Он жил с родителями в Осакаровке, началась война, и его забрали на фронт. Пока ехали на поезде к линии фронта, на одной из станций он пошел то ли за кипятком, то ли еще за чем и случайно отстал от поезда. А кому докажешь, что случайно? Если бы его поймали, то за дезертирство по законам военного времени расстреляли бы. Он стал скрываться. Однажды его все-таки задержали, но ему удалось скрыть свое мнимое дезертирство и, хотя его осудили и отправили в лагерь, но по какой-то другой статье, может быть, за тунеядство или бродяжничество.

В лагере он совсем «дошел» из-за непосильной работы и постоянного поноса. Как-то пошел после работы в медпункт, но там у дверей стояла огромная очередь больных, его просто отшвырнули, и надежды попасть к врачу не было. Через день-другой он понял, что умирает, и сделал еще попытку. Подошел к медпункту и, воспользовавшись удобным моментом, упал на пандус и скатился кубарем внутрь: вход в медпункт был по лестнице или пандусу вниз. Собратья по несчастью пытались его схватить, кричали, ругались, но на этот раз ему повезло. Врач, осмотрев, освободил его на время от работы и дал каких-то лекарств, а из дома пришла посылка, в которой, кроме прочего, было сливочное масло. Он начал его есть понемногу и за несколько дней поправился. «Ходил – еле ноги переставлял, – рассказывал Константин Иванович, – как стал есть масло, так иду и будто ноги на пружинах, почувствовал, что силы возвращаются».

Еще из рассказа о лагере помнится, что ему приснился сон: он видит – лежат на столе денежные купюры. Вдруг порыв ветра – и все они беспорядочно разлетаются в стороны. Он хватает одну из них, смотрит – трехрублевая бумажка. В лагере с кем-то он поговорил, рассказал свой сон, и ему сказали, что, наверное, это значит, что через три года его выпустят, или что вообще срок – три года, в отличие от того, который был назначен по результату следствия.

В лагере Константин Иванович дал обещание Богу соблюдать все посты, если удастся выйти живым

В лагере он дал обещание Богу соблюдать все посты, если удастся выйти живым. Сон исполнился: через три года его выпустили досрочно. Была какая-то амнистия, под которую подпала его статья. Кажется, сообщение об этом висело где-то у них на стене, и он об этом сам прочитал. Вернувшись домой, он сказал родителям, что Великий пост будет соблюдать как положено. Но отец был против, и в первый же день Великого поста, когда Константин Иванович утром собирался на работу и отказался от завтрака, отец задержал его, приказал матери накрыть стол, поставил мясо, водку и заставил его поесть. Константин Иванович оказал отцу послушание, но в этот же день почувствовал себя очень плохо – внезапно началась какая-то болезнь. И он твердо решил и сказал отцу, что все равно будет поститься и никто не сможет ему помешать. Особенно в Страстную неделю он строго постился – с понедельника до Пасхи ничего не ел и не пил.

Еще в молодые годы был с ним такой случай. Как раз на Страстной седмице он хотел взять отпуск, чтобы посвятить эти дни посту и посещению храма: преподобный Севастиан, духовным сыном которого был тогда Константин Иванович, советовал делить отпуск и посвящать его говению и посещению храма на первой, Страстной и Светлой неделе. А начальство решило к празднику 1 мая аврально построить трибуну. В отпуск Константина Ивановича не пустили, но и от строгого поста своего он не хотел отступать. Постился и работал, а для подкрепления сил непрестанно совершал внутренне Иисусову молитву. И так всю неделю до Пасхи.

Пошел ночью на пасхальную службу, освятил куличи, пришел домой и сел у дверей, молчит. Жена удивилась и с беспокойством спрашивает: «Ты что?!» А у него сил нет двинуться и страшная жажда, язык не поворачивается во рту. Жестом показал ей подать воды и выпил чуть не все ведро. Она со страхом останавливает его: «Да ты что? Что ты делаешь?» А он с досадой: «Да я пить хочу!» Когда он потом приехал в Михайловку и рассказывал батюшке Севастиану об этом случае, преподобный улыбнулся и сказал: «Ты так постился и молился?! Да на эту трибуну никакой безбожник не сможет залезть!» И действительно, эту сделанную с постом и молитвой трибуну так и не использовали почему-то для 1 мая (кажется, из-за того, что в этот день был сильный ливень и мероприятия сократили). Простояла она 2–3 года, и со временем ее разобрали.

***

Константин Иванович, Андрей Акимыч были похожи на шмелевского Горкина, второй даже внешне и по своим повадкам. Были и еще добрейшие старички – Иаков Федорович и Федор Иванович. Они все по мере сил помогали при храме, почти каждый день бывали в нем. Те, что помоложе были, помогали работой, а семидесяти-восьмидесятилетние – больше советом, руководством. Помнится, выкопали яму под погреб, и надо было сделать настил для картошки. Стояли и думали – то ли так, то ли этак. Какая-то была там проблема. Отец Александр говорит Иакову Федоровичу как бы в шутку: «Ну что ж ты, старый, давай, руководи!» Тот чешет в затылке, улыбается. Он вообще был самый спокойный и улыбчивый, чудесный дед! Один из молодых помощников тоже что-то стал советовать, кто-то на него махнул рукой: «А!» Иаков Федорович: «Нет, подожди, пусть скажет молодой». И внимательно смотрит на него, мол, «устами младенца глаголет истина». Истину он не проглаголал, его совет не подошел, да и что городской мальчик понимал в этих делах? Но никто его не укорил, просто стали дальше думать и говорить, как все это устроить. Этот погреб с сараем поверх его и до сих пор, кажется, используется, он второй при крытом переходе с церковного дворика на огород возле крестильни.

Помнится, что-то делали на архиерейском дворе (там же, где и гаражи, и столярка, и баня. Архиереи там уже не останавливались, но еще принимали и кормили правящих архиереев при посещении ими михайловского прихода, также обедали там батюшки с владыкой Питиримом, когда он в последний раз приезжал в Караганду и служил в Михайловке в 2001 году), кто-то из молодых стоял за тисками, раскручивал какую-то деталь и нечаянно сломал разводной ключ. По логике мирских отношений за сим должны следовать позор, ругань, как минимум – раздражение. Показывает горе-мастер обломки Андрею Акимычу, вот, мол, простите, сломал (кажется, он и поручил это дело и инструмент дал). А он так кротко еще и утешает: « Да ничего, что же сделаешь, и я молодой был». Он был и хороший печник, и как-то вместе с отцом Евстафием они клали печь в архиерейском доме. С этими стариками было приятно и радостно работать, и до сих пор с любовью и благодарностью вспоминается их святое отношение ко всему, что касалось Церкви.

В общине сложилась особая традиция благоговейного, трепетного отношения к храму, к любой работе, уважения к священнослужителям

Вообще, надо сказать то, что осозналось уже через много лет (потому что далеко не везде это можно было увидеть): за несколько десятилетий, начиная со времен основания прихода преподобным Севастианом, в его общине сложилась особая традиция благоговейного, трепетного отношения к храму, уважения к священнослужителям, тщательного, совестливого отношения к любой работе, которая делалась в храме или для храма. Уважение к священникам – в первую очередь, заслуга самого святого старца и его ставленников-сослужителей, которых он сам выбирал и рекомендовал правящим архиереям для рукоположения. Но это так же и заслуга архимандрита Анатолия и схиархмандрита Пахомия, которые смогли еще долгие годы поддерживать тот же уровень духовности в общине.

***

Говоря об отце Пахомии, необходимо, конечно, сказать и о схиигумении Севастиане. У матушки Севастианы (Лидии Владимировны Жуковой) еще до монашества и игуменства было много искренних почитателей, но были и такие, которые ее не понимали, недолюбливали, осуждали. Одна такая, когда ей возражали, что, мол, батюшка ведь уважает Лидию Владимировну, сказала: «Она хитрая, а батюшка хитрых не любит». Через несколько дней присутствовавший при этом разговоре услышал от Лидии Владимировны рассказ о том, как после назначения старостой храма она ездила посоветоваться об этом с архимандритом Иоанном (Крестьянкиным) в Печоры. Она сетовала на многочисленные сложности, рассказывала, как ей все трудно, а старец успокоил ее всего несколькими словами: «Ничего, батюшка Севастиан поможет тебе». После этого она говорит: «Вот говорят, что я хитрая, а в этом-то (то есть в помощи преподобного Севастиана) и есть моя хитрость».

При жизни матушки общение с ней – и не только для поверхностно знавших ее – проходило, преимущественно, через голову. Только после преставления ее в мир иной многие до глубины сердечной почувствовали, что было утрачено и как теперь ее не хватает. Например, такая черта: за годы общения с ней нельзя даже вспомнить, чтобы она на кого-то гневалась. Бывало, что она чем-то была недовольна: кто-то неправильно выполнил ее поручение, кто-то не соглашался и настаивал на своем, а она иногда спорила и доказывала, что надо вот так, а не так (но часто с доверием и покорностью промыслу Божию позволяла не послушать себя), но в этом волнении не было ненависти, вражды, здесь было негодование матери в отношении ее любимых детей, негодование, в основе которого любовь, не желание разрыва, а желание восстановления единения.

В качестве старосты, «завхоза», она была на своем месте: у нее не только было ответственное, заботливое, ревностное отношение к делу обустройства материальной, бытовой стороны жизни прихода, но и большой талант общения. Почти с любым человеком она могла найти общий язык, задеть добрые струны в его душе, вдохновить его на помощь Церкви. Отец Пахомий рассказывал, как однажды новый заведующий Онкологической больницей запретил ему посещать больных по пятницам. Он никак не мог его убедить изменить свое решение. Матушка Севастиана поговорила с ним, и тот совершенно изменился, радушно приглашал: «Пожалуйста, приходите. Когда хотите, приходите».

Рассказывала о времени, когда она водила школьников в поход. Проходя через какую-то деревню, она постучала в дверь первой попавшейся избы и попросила у вышедшей старушки молока на всю ораву. Такая смелость и решительность действий, готовность ради общей пользы перешагнуть через собственную стеснительность сильно удивляли ее маму: «Лида! И в кого это ты такая? У нас в родне таких не было! Мы тележного скрыпу боялись!» «Тележного скрыпу боялись!» – повторяла матушка и смеялась своим добрым смехом.

На похоронах схиигумении Севастианы было более 2000 человек и необычное ощущение, что все собравшиеся – как родные возле гроба любимой матери

На ее похоронах было более 2000 человек и необычное ощущение, что все собравшиеся, многие из которых даже не знали друг друга, – как родные возле гроба любимой матери. Было какое-то глубокое понимание и чувство того, что матушка присутствует в храме и каким-то непостижимым образом объединяет всех.

***

В той же Караганде, кроме преподобного Севастиана и его учеников, служили и другие замечательные священники, оказавшиеся в наших краях не по своей воле. Одним из них был протоиерей Алексий У., некогда благочинный и настоятель Михаило-Архангельского храма на 2-м руднике. Он был из потомственного священства, в молодости учился на теологическом факультете Варшавского университета, после нескольких лет сталинских лагерей оказался в Алма-Атинской епархии, в 1966 году был направлен в Караганду и назначен благочинным, почти сразу по приезде участвовал в похоронах преподобного Севастиана. Был глубоко церковным человеком, хорошо знавшим устав и традиции Церкви. На исповеди был внимательным, добрым, интересно проповедовал, ценил проповеди митр. Николая (Ярушевича). На Страстной седмице любил по уставу в течение первых трех дней прочитывать все четыре Евангелия. Кроме чтецов и певцов никто этого не выдерживал, с началом чтения Евангелия почти все незаметно удалялись.

Помнится, как-то отец Алексий служил панихиду, прочитанные записки складывал на стол рядом с кануном. На столе навалены хлеб, разные продукты, одна из записок соскользнула на канун со свечами и вспыхнула. Бабулечки закричали и бросились тушить, отец Алексий успокаивает: «Ничего, ничего, я уже прочитал (сгоревшую записку)!» После смерти он приснился отцу М., знавшему его многие годы. Во сне отец Алексий был одет в белую одежду. Отец М. спрашивает его: «Батюшка, что это Вы одеты, как врач?» Отец Алексий: «Нет, не как врач, но вот такую одежду мне дали». Вспоминается образ из Апокалипсиса, где убиенным за Христа были даны белые одежды. Возможно, и отцу Алексию за его лагерные страдания Господь дал на том свете белую одежду оправдания и спасения.

Вспоминаются из тех времен и некоторые не столько назидательные, сколько просто забавные случаи. Мы даже сомневались, стоит ли включать подобное в наше повествование, но решили – пусть об этом судит читатель. И если суд его будет слишком строгим, пусть, ничтоже сумняся, одну-две странички пропустит.

Итак, на Рождество Пресвятой Богородицы или на какой-то другой праздник служил в Михайловке владыка. После службы пошли в старый архиерейский дом на обед. Были не только клирики михайловского храма, но и отец Алексий У., и некоторые другие батюшки из ближайших к Караганде населенных пунктов, но все-таки немного. Отец Алексий, как бывший долгое время благочинным, по старой привычке инициировал застольную беседу, чтобы немного развлечь владыку или, скорее, немного отвлечь его и снизить риск уклонения этой беседы в нежелательное назидательно-ругательное русло. Он рассказал историю о том, как в середине XIX века в один не знаменитый ничем монастырь, стоящий вдалеке от магистральных дорог, почти случайно, проездом ожидалась царская семья. Настоятель должен был организовать приличную встречу и сказать приветственное слово, но по недостатку образования или красноречия серьезно опасался прокола, а других своих «златоустов» в монастыре не было, кроме сосланного в монастырь «под начал» сильно пьющего приходского батюшки, который красноречием и искусством в проповедничестве славился на весь уезд.

Делать нечего, привели этого батюшку к настоятелю. Угрюмо, опустив голову, он выслушал, и что от него требуется, и какая это большая ответственность, и что с ним будет, если он провалит дело, и что будет, если покажет себя с наилучшей стороны, выручив в такой трудной ситуации настоятеля и братию. Молчание. «Ну, что молчишь-то?» Подначальный батюшка почтительно, но все-таки как-то угрюмо просит для выполнения задания определенное количество водки. Оторопь настоятеля: «Ты что, совсем с ума сошел?!» – «Иначе никак не смогу, извините». Батюшка повернулся и сделал вид, что собирается уходить. «Стой! Стой! Ну, ладно… Но смотри мне!!! Если!!!..» – «Не извольте беспокоиться, все будет прекрасно. Это мне для вдохновения».

В урочный день и час настоятель с братией у ворот обители в облачениях, с крестами, иконами, кадилами, святой водой. Медленно приближается царский кортеж. «Где же проповедник?.. О, Боже!..» Настоятель видит, как с другой стороны медленно под руки ведут, почти несут проповедника… Незабываемая встреча у ворот… «Я пьян!» – возглашает новый монастырский Златоуст. Настоятель, бледный как полотно, судорожно хватается за руку келейника. «Я пьян!» Лицо настоятеля поникает и наливается темной кровью, глаза выпучиваются, голова беспомощно поникает. «Я пьян! – проповедник, собравшись с силами, выравнивает осанку, как-то несколько удивленно оглядывается и высоко поднимает указательный палец правой руки. Послушник, впрочем, на всякий случай продолжает поддерживать его под локоть. – Но не от вина! А от того, что в этой святой обители нежданная встреча августейших особ взволновала пустыннолюбцев восторгом и пламенной любовью, благоговейнейшими чувствами… и т.д.».

Благодаря высокому стилю речи, неожиданным переходам мысли и удачно подобранным примерам из священной истории, прибывшие высокие гости, кажется, и не заметили, что проповедник, сей новый златоуст и соловей пустыни, был пьян не только от восторга и благоговения. Все сошло удачно, благополучно. Монастырь был облагодетельствован небольшим, но дорогим для памяти братии подарком царственных особ, а настоятель получил за хороший прием благословение Священного Синода.

Владыке анекдот понравился. Все давно поели, вместо чая были арбузы, дыни, фрукты. Но владыка на всякий случай спросил: «Может быть, кому-то чаю?» Все от благочинного, настоятеля и до работавших на кухне и подносивших тарелки немного перед владыкой трепетали и молчали. А отец Иоанн Тимаков, бывший уже за штатом по старости, вдруг сказал: «Стаканчик можно». Владыка велел принести, и все ждали, пока отец Иоанн допьет чай. Он, видимо, сообразил, что пьет один, всех задерживает, и немножко старался побыстрее выпить, морщился, чай был горячий. Владыка благодушно и с доброй иронией, чуть качнув головой, сказал: «Вот ведь, они старцы-то как – “стаканчик можно!”»

(Окончание следует.)