О жизни схиархимандрита Пахомия (Горошко)

Часть 1

Старчество. Последние годы

Прихожане с одинаковым уважением и любовью относились и к отцу Анатолию, и к отцу Пахомию. Оба они были продолжателями традиций, заложенных преподобным Севастианом. У каждого из них были свои духовные чада. Господь, наверное, Сам Своей благодатью располагает сердце одного прихожанина к тому священнику, другого – к этому. К отцу Пахомию люди тянулись как к монаху, духовнику, старцу. Приезжали к батюшке и из других городов Казахстана, и из России. Батюшка говорил: «Это не ко мне приезжают, а к батюшке Севастиану». Часто говорил: «Что вы ко мне приезжаете, у вас есть свои священники, обращайтесь к ним». Был такой случай, одна женщина на подобные батюшкины слова начала его расхваливать, а он как бы в шутку сказал: «Да ты ведь не знаешь, какой я плохой! Вот я тебе сейчас расскажу!» Женщина очень быстро стала пятиться и при этом, всплескивая руками, кричала: «Ой, не надо! Не разочаровывайте меня!»

В келье, где жил батюшка, раньше жили какие-то монахини, потом иеромонах Герман. Это были две комнаты, разделенные печкой и стеной, и небольшой узкий коридор, заставленный шкафами с инструментами и материалами. Из него дверь вела в прихожую, в которую выходили также двери из просфорни и кельи настоятеля, отца Анатолия. Келейницей отца Анатолия была Нина Дмитриевна, одновременно работавшая и регистратором в крестильне. Так ее многие и называли – «Нина крестильная», чтобы отличать от других Нин, например, монахини Нины (Коршуновой), Нины «хроменькой» и т.д. Почти у всех тезок были дополнительные прозвища такого рода.

Иногда батюшка почти не спал: полночи, а то и ночь работал

Здесь батюшка и жил все эти годы. До того, как правило стали совершать в храме, распорядок его был такой. Вечером батюшка и его послушницы, помогавшие в бытовых делах, собирались на ужин, молились вместе. Помыв посуду, подтерев пол, послушницы уходили. За ужином кто-нибудь что-то читал, это было обязательно и очень полезно для души. Часто кто-нибудь что-то назидательное вспоминал о жизни почивших монахинь, прихожан, работников храма. Иногда батюшка почти и не спал: полночи, а то и ночь работал, иной раз так гремел, что если у него ночевал гость, то тот долго не мог уснуть. Утром – утренние молитвы, полунощница, три канона. Потом на литургию или требы.

Наверное, многие тайны его внутренней жизни, которая проходила в этих стенах («келья монаха – это печь вавилонская»), мы никогда не узнаем. Батюшка вообще, избегая похвалы и излишней шумихи, очень старался скрывать и свои молитвы, и свои дела, и свои дары. Именно поэтому в книге о преподобном Севастиане нет его личных воспоминаний о святом старце. Вспоминается такой рассказ одного молодого священника, который во время службы заметил, что батюшка как-то слишком быстро перебирает четки, и спросил: «Батюшка, простите, а какую вы молитву читаете? Иисусову?» Батюшка ответил: «Да нет, никакую, просто так четки перебираю». Один молодой священник сетовал в алтаре, что утратил покаяние. Отец Пахомий говорит: «А я никогда и не имел покаяния». Отец Евстафий, также присутствовавший при разговоре, добавил: «А я и не знаю, что такое покаяние».

Кстати, такое состояние, когда человек не видит своих грехов, не чувствует раскаяния и, как следствие, не заботится об исправлении жизни, вполне доволен собой, но тем не менее все-таки подозревает, что это не совсем правильно, батюшка объяснял следующим примером:

«Когда невеста надевает подвенечное платье, она очень внимательно следит, чтобы и малейшего пятна на нем не появилось. А если это происходит, то она сразу замечает и сильно расстраивается из-за этого. Старается, если возможно, очистить платье. А у тракториста такая грязная, запыленная, пропитанная мазутом фуфайка, что, сколько бы на нем еще ни появилось пятен, он и не заметит. Так и душа человеческая. Следишь за чистотой ее – замечаешь малейший грех, переживаешь, стараешься загладить покаянием и исправлением себя. А когда по невнимательности нашей душа загрязнится так, что и не замечаешь уже новых пятен, впадаешь в нечувствие и нерадение».

Если нужно было, он, не смущаясь, работал для своих духовных чад бесплатным таксистом, причем иной раз еще и ждал на вокзале

В будние дни на службах было не так много народу. Батюшка или служил, или ездил на требы, крестил, в свободное время что-нибудь мастерил, ремонтировал, без дела не оставался. Если кто-нибудь приходил или приезжал, принимал исповедь, беседовал (долгое время он был духовником благочиния для духовенства). Если была необходимость, вел гостей в сторожку и кормил. Они ели, а батюшка сидел с ними, продолжая начатый разговор. Приезжих из других городов вел куда-нибудь устраивать на ночевку. Кого-то ездил то встречать, то провожать на вокзал, то есть батюшка, если нужно было, не смущаясь, работал для своих духовных чад бесплатным таксистом, причем иной раз приходилось еще и посидеть на вокзале и подождать. Тогда это воспринималось как само собой разумеющееся, а теперь мы вспоминаем о таких случаях с удивлением.

Для всех это было великим утешением – куда-нибудь с батюшкой съездить. Кроме обычных треб его многие приглашали на поминальные обеды: панихида, а потом обед, во время которого – какие-нибудь духовные разговоры, воспоминания. Это было общение отца с духовными детьми, очень все было тепло, по-домашнему.

По пятницам батюшка ездил утром в онкологическую больницу, причащал, иной раз и крестил, и делал это еженедельно многие годы. Однажды, собираясь туда, упал и попал в больницу, это случилось в 2019 году. После этого случая больницу вместо батюшки стал посещать другой священник.

Приходилось слышать, что исповедь у батюшки оказывала на людей сильное действие. Одна знакомая говорила, что во время исповеди так плакала, что сама себе удивлялась и не могла понять, что с ней происходит, и после этой исповеди и беседы с батюшкой у нее в душе что-то изменилось. Подобное, впрочем, приходилось слышать не раз.

Когда исповедники или «совопросники» («совопросники века сего» – так называл батюшка тех, кто приходил для беседы, духовной или не очень) начинали говорить что-то лишнее, ненужное, батюшка «засыпал». Но иногда в нужный момент просыпался, отвечая на вопрос или вставляя ту или иную реплику.

Как бы ни казался батюшка во время исповеди безучастным, он очень внимательно и чутко прислушивался не только к словам собеседника, но и, казалось, к малейшим движениям души, а одновременно и к своему сердцу, стараясь понять что-то главное в жизни того, с кем говорил, почувствовать волю Божию о нем. Эта важная для духовничества способность, безусловно, была у батюшки, поэтому-то к нему и шел народ. Откуда она берется? От любви к человеку, и насколько есть этой любви в священнике, настолько он хороший священник и духовник.

Батюшка говорил: «Я неграмотный. Я только две книги в жизни прочитал»

Батюшка говорил: «Я неграмотный. Я только две книги в жизни прочитал» («Луг духовный» прп. Иоанна Мосха и жизнеописание старца иеросхимонаха Александра, затворника Гефсиманского скита, составленное прп. Германом Зосимовским, причем последняя книга, попавшая ему в руки в годы учения в МДА, настолько понравилась ему, что он, чтобы иметь ее у себя, переписал ее от руки) и ссылался при этом на пример преподобной Марии Египетской, которая, не учившись книгам, знала Священное Писание по благодати. Говорил тем, кто старался познать духовную жизнь по книгам:

«В злохудожную душу не внидет премудрость, ниже обитает в телеси, повиннем греху. Надо жить по заповедям Божиим, а не только книги читать. Надо смиряться, укорять себя, все терпеть. Добро делать людям. Оптинские старцы говорили: все естественные дарования в человеке без смирения – это куча навоза».

Может показаться, что батюшка пренебрегал книжным знанием, но это не так. На самом деле при необходимости он всегда уместно цитировал Священное Писание или высказывания святых отцов, вспоминал случаи из патериков, житий святых, какие-то случаи из жизни духовных людей или мирян, что-то из церковной практики. Вспоминается, например, рассказ одного священника, который жаловался батюшке на некоторых из своих соработников, которые, по его мнению, ничего, кроме вреда, не делали, и ему было трудно это терпеть и трудно бороться с осуждением. Батюшка напомнил ему пример епископа Нонна из жития преподобной Пелагеи: увидев профессиональную блудницу, он не осудил ее, а укорил себя, что он не так усердно угождает Богу, как она дьяволу и своим любовникам. И этим святой привлек благодать Божию к падшей и спас ее душу. «Вот так надо укорять себя и смиряться, тогда и не будешь осуждать, да и они изменятся со временем». Любовь помогает хранить такое духовное богатство в памяти и предлагать его всем, требующим совета, помощи и духовной поддержки. А с годами понимаешь, что здесь действовала не только любовь к ближнему, но и благодать Божия вразумляла и наставляла батюшку, что сказать, как ответить на наши сложные запутанные вопросы.

Он был очень внимательный и ответственный духовный отец, но, чтобы не привлекать к себе внимания, вел себя очень просто, немножко юродствовал

Батюшка был очень внимательный и ответственный духовный отец для многих, но, чтобы не привлекать к себе внимания, избегать шумихи, неумеренных знаков почитания к себе, вел себя очень просто, можно сказать, немножко юродствовал, этим скрывая свою любовь и свои дарования.

Вот главная мысль батюшкиных наставлений: основа всего – в смирении. Еще постоянно напоминал, что нужно всегда укорять себя, что нужно все терпеть. Вот главное – смирение, самоукорение, терпение.

Тем, которые по неразумной ревности рано брались за высокое, постоянно спрашивали об Иисусовой молитве, об умно-сердечной молитве и обо всем, что с этим связано, батюшка давал понять, что слишком высоко лезут, на вопросы отвечал, но пытался до них донести, что интерес у них к этой теме преждевременный. Молиться не запрещал – хоть непрестанно молись, но не давал определенного правила по четкам, только то, что совершается в храме, плюс (для монашествующих) – полунощница, три канона, утренние и вечерние молитвы, Евангелие и Апостол. Пояснял это при помощи такой метафоры: берут деревянную чурку, сначала топором обрубают лишнее, разрезают пилой, потом обрабатывают ножом, резцами, потом шлифуют наждачной бумагой, крупной, потом мелкой и только потом покрывают лаком. Так вот, умно-сердечная молитва – это лакировка. Какой смысл покрывать кривую необработанную чурку лаком? Обработка души – это труд исполнения заповедей, терпение скорбей. И здесь молитва нужна, но это деятельная молитва, как орудие борьбы с грехом, как испрашивание помощи Божией в борьбе, как молитва покаяния. Когда просили разрешения почитать что-нибудь о молитве, имея в виду что-то вроде писаний отцов из 5-го тома «Добротолюбия», батюшка говорил: «Почитай старца Силуана». – «Ну, батюшка, это не то…» – «Да это – самое то!» Должно было пройти много лет, чтобы спрашивавшие оценили замечательные записки преподобного Силуана Афонского.

Иной раз, когда кто-то говорил о каких-то своих попытках наладить духовную жизнь, батюшка мог заметить: «Все Вавилонскую башню строишь?» Наверное, хотел этим сказать, что представления таковых о пути к Богу основаны не на живом опыте, а на книжной начитанности, отдают искусственностью, замешаны на гордости и самомнении.

В последние годы он говорил:

«Вот некоторые не верят чудесам, а ведь сотворенный Богом мир наполнен чудесами. Я тебе расскажу не чудо, а настоящее ЧУДИЩЕ!!! Берут из одного арбуза семена и закапывают в землю, почти в песок. И из каждого маленького арбузного семечка вырастает по огромному арбузу, иной раз на 10 килограмм! Из земли это маленькое семечко вытягивает тонны сахара! На протяжении тысяч лет земля кормит миллионы людей! Как?! Какой ученый это мог бы выдумать?!»

Продолжая попытки научить нас смирению, говорил: «Вот мы осуждаем фарисея, а ведь он и постился, и милостыню подавал, нам далеко до него»

Еще, продолжая попытки научить нас смирению, говорил:

«Вот мы осуждаем фарисея, а ведь он и постился, и милостыню подавал, нам далеко до него».

Наверное, имелось в виду, что мы имеем большую склонность к осуждению других, хотя ничем не лучше их и, вообще, плохо исполняем самое элементарное, а все-таки нам хватает глупости и наглости судить других.

Из разговоров с духовными чадами батюшки, а также со священниками, которые приезжали довольно часто из других городов Казахстана, России, Грузии и других стран в Караганду, вспоминаются такие рассказы.

Один человек как-то пришел в Михайловку с тяжестью на душе, чем-то был сильно расстроен, ему хотелось поговорить с батюшкой. Он подошел за благословением, а батюшка в этот момент собирался уезжать на требу и с кем-то говорил. Продолжая разговор и не поворачиваясь к этому расстроенному рабу Божию, он благословил его и, заметив его расстроенный вид, сжал его руку и задержал в своей. И от этого молчаливого жеста в огорченное сердце перелилось столько понимания, сочувствия, утешения, что стало наполовину легче. Уезжая, батюшка сказал, чтобы тот его дождался, но, сообразуясь с обстоятельствами и подчиняясь своему внутреннему неустройству, тот человек не стал ждать его, за что батюшка при следующей встрече по-отечески укорил его.

Часто обстановка, в которой проявлялась батюшкина прозорливость, была слишком обыденной

Как-то одному прихожанину дали брошюрку с выписками из творений святителя Феофана Затворника, и он прочитал в ней лишь одну страничку. Там говорилось о том, что нужно молиться утром и вечером, а также среди дня помолиться, чтобы этим поддерживать теплоту духовного горения. Больше он ни страницы из этой брошюры не прочитал, так и отдал ее. В этот же вечер он пошел на службу в Михайловку и попросил отца Пахомия принять исповедь. На какой-то его вопрос батюшка сказал: «Ну, ты же читал у Феофана Затворника». И своими словами близко к тексту пересказал смысл того наставления о молитве. В таких случаях возникало какое-то двойственное отношение: чудо или случайное совпадение? Часто слишком обыденной была обстановка, в которой проявлялась батюшкина прозорливость, слишком сам человек чувствовал себя приземленным, сомневающимся, близоруким духовно, чтобы прозревать в таких событиях явное действие силы Божией. Но, с другой стороны, сам собой возникал вопрос: что-то уж слишком много «совпадений» и «случайностей». Почему же таких «совпадений» не бывает с другими?

Вот еще несколько случаев проявления Божией силы через батюшку. Нина Коршунова, работавшая в просфорне, рассказала батюшке, что, когда она шла возле какого-то высокого дома, откуда-то сверху упал небольшой камень и ударил ей по груди чуть ниже шеи. Боль быстро прошла, но через день-два в этом месте образовалась шишка, и она боялась (или врачи ей сказали), что может начаться рак: «Батюшка, я, наверное, умру?!» Батюшка чуть тронул шишку и сказал, то ли успокаивая ее, то ли предупреждая: «Ничего, еще лет 20 проживешь». Вскоре происшествие забылось, но через 20 лет начался онкологический процесс в этом месте, и она через месяц или два умерла, перед смертью приняв монашеский постриг.

Когда один его духовный сын собирался поехать в отпуск и намечал маршрут посещения тех или иных монастырей и святынь, батюшка, не зная, куда именно он собирается ехать, заранее дарил ему то икону, то какую-нибудь фотографию, так или иначе связанные с местами, которые тот посещал. Например, когда он собирался на Афон, батюшка подарил ему Чимеевскую икону Божией Матери, а тот действительно планировал, если получится, на обратном пути побывать в Чимеево, и это правда удалось. Еще как-то подарил маленький календарь с изображением Московского Кремля, и, путешествуя в тот год между Москвой, Троице-Сергиевой лаврой, Оптиной и Дивеево, он действительно посетил и древнюю русскую святыню – Московский Кремль.

У батюшки была, наверное, целая коллекция этих маленьких календарей. Один священник некоторое время жил у него в келии, и ему приходила мысль: «Наверное, что-то во мне есть, раз я удостоился жить рядом с таким великим старцем!» И вот батюшка дал ему календарь за какой-то прошедший уже год, сказав, что он совпадает с нынешним. Для удобства тот вставил его в оконную раму, а когда однажды подошел снаружи к окну и обратил внимание на то, что было на нем изображено, понял, что это своеобразный ответ на эти его гордые мысли. На календаре с обратной стороны был рисунок из детского мультфильма, называвшегося «Подарок для самого слабого».

Тот же священник после рукоположения приехал в Михайловку, вышел из автобуса и пошел от остановки к храму. Он заметил, что впереди его идет Н. Н., церковный труженик, которому, будучи еще мирянином, он иногда чем-нибудь помогал в его работах по храму. Труженик сей не заметил своего бывшего помощника, а тому такая встреча была приятной и, не объявляясь, он так и шел за ним потихоньку до самой церкви. Шла Страстная седмица. После службы священник думал, что будет ночевать где-то вне храма, а батюшка, разговаривая с ним, ведет его к себе и, замечая его порывы попрощаться и уйти, говорит: «За мной, за мной иди». Улыбается с хитринкой, смотрит на него и опять говорит: «За мной теперь походи». Священник понял, что он как-то буквально «увидел» его, идущего с такой же хитрой улыбкой за Н. Н., и намекает, что, как он раньше помогал ему, так теперь переходит на новое послушание, к батюшке.

Рассказ еще одного священника:

«Помню, когда мне было очень тяжело на душе, я сильно унывал из-за внутреннего душевного неустройства. После вечерней службы, прикладываясь к престолу в алтаре, я с верой просил у Бога поддержать и утешить меня и вдруг явно почувствовал рядом с собой присутствие батюшки. Его не было в храме, и как я это почувствовал, я не могу объяснить, но это было насколько необычно и непонятно, настолько же явно и ощутимо. Я подумал, что, наверное, это значит, что Богу угодно именно через батюшку подавать мне Свою помощь и утешение».

Вспоминается такой рассказ:

«Как-то я сильно простыл, потом оказалось, что это воспаление легких. Я лег спать, но не спал всю ночь, полночи меня трясло от озноба, мне было мучительно холодно, и кому я только не молился, но помощь не приходила. Тогда я попробовал молиться так: “Господи, помоги мне молитвами духовного отца моего, архимандрита Петра (это было еще до схимы)”. И в ту же минуту мне стало жарко. Меня также еще полночи трясло, и я не спал, но мне стало тепло, и это было уже не так мучительно, легче было терпеть».

Еще один человек рассказывал:

Я позвонил в Караганду и объяснил батюшке свое состояние. К вечеру этого же дня я почувствовал, как наваждение отошло от меня совершенно

«Как-то у меня возникла трудная ситуация, когда я не мог разобраться в себе, понять, что со мной происходит, что я делаю правильно, а что неправильно. Это была не просто путаница в мыслях, а некое тяжелое состояние души, которое наводило на меня страшную тоску, почти отчаяние. Наверное, здесь и темная сила на меня воздействовала. Промучившись так не один месяц, я, наконец, позвонил в Караганду и, как мог, объяснил батюшке свое состояние. К вечеру этого же дня я почувствовал, как это наваждение отошло от меня совершенно. После многих месяцев я почувствовал себя полностью свободным! Через какое-то время, однако, оно вернулось, но не с такой силой, да и я уже знал, что черное, а что белое, к чему надо стремиться, а от чего удаляться».

Вот еще некоторые из услышанных нами рассказов:

«Как-то было кроме ежедневных служб много треб, исповедников, “совопросников”, как Батюшка говорил, и я сильно тяготился этим и, собираясь в Караганду, думал: “Хоть там помолюсь”. Эта мысль мне приходила в голову несколько раз, а когда я приехал в Михайловку, батюшка меня встретил словами: “Что, помолиться приехал?” В другой раз приехал в Караганду с сильным насморком, а платок или забыл, или он был уже насквозь мокрый, и я думал: “Ну, попрошу у батюшки целое полотенце”. Мы подошли к батюшкиной келье, и он обернулся и с кем-то разговаривал, а я стоял у него за спиной. Вдруг он достает из кармана тряпочную салфетку величиной с небольшое полотенце и, не оборачиваясь и не прерывая разговора, протягивает мне! Я так и понял это, как ответ на свои мысли, и подумал, что батюшка не оборачивается, чтобы скрыть улыбку».

«Иногда батюшка не отвечал на вопрос или отвечал уклончиво, непонятно, общими словами. Когда на душе было плохо, что-то не клеилось, когда это длилось долго и накапливалась куча нерешенных проблем, возникало искушение найти какого-нибудь другого старца, который, может быть, все лучше объяснит, решит все мои проблемы и выведет, наконец, на ровную и гладкую дорогу. Помню, я в очередной раз приехал в Караганду с очередным списком вопросов, с такими вот сомнениями в душе и с тайной мыслью “проверить” батюшку: сможет или не сможет он ответить на эти сложные, запутанные, мучившие меня вопросы? Или, может быть, действительно кого-нибудь другого поискать? Помню, когда я в алтаре задавал эти свои вопросы по списку, батюшка с такой загадочной улыбкой спокойно, нисколько не затрудняясь, в точных словах, вполне подробно и ясно отвечал на них, и, когда беседа закончилась, я сам себе сказал с удивлением: “Ну и что тебе еще нужно?”

Но так бывало не всегда. Как-то я спрашивал его о келейном правиле, а в ответ – молчание и что-то невнятное, неопределенное. Я спросил батюшку, как бы вынудил его сказать откровенно: “Батюшка, мне ведь это очень важно, почему же Вы не отвечаете?” Он мог бы и теперь не ответить, но, наверное, пожалел на этот раз меня и сказал: “Если тебе сказать – мало, ты будешь унывать; если сказать – хорошо, будешь гордиться. Что же мне тебе сказать?” Мне тогда приоткрылось, что, действительно, не на все вопросы можно и нужно отвечать».

Случалось, что батюшка прямо не отвечал на вопрос, переводил разговор на другое, начинал говорить невнятно, негромко

Такое действительно случалось, что батюшка прямо не отвечал на вопрос, переводил разговор на другое, начинал говорить невнятно, негромко, и его невозможно было понять, или говорил общими фразами, неопределенно, например: «На все случаи жизни нет шаблонных ответов», «Сам думай, я не знаю». Или спрашивал: «А ты что думаешь?» И советовал именно так и поступить, или просто отмалчивался. Когда человек имел благое произволение и страдал от каких-то внешних, не зависящих от него факторов, батюшка заботился о нем, как мать о больном ребенке, и от этой заботы и любви человеку наполовину становилось легче, а то и вовсе все мучения, страхи и беспокойства отступали, хотя обстоятельства оставались по-прежнему неблагоприятными и сложными.

Но в тех случаях, когда причина страданий человека была в нем самом – гордость, эгоизм, упрямство, нежелание исправить то, что он мог и должен был исправить сам, – а причина его запутанности в том, что он, как будто бы ожидая услышать от старца волю Божию, на самом деле желал исполнить свою и хотел подкрепить авторитетом батюшки свои заблуждения, отец Пахомий отстранялся и уходил от ответа.

Возможно, в этом кроется одна из причин того, что в наше время нет старцев, которых так усердно и постоянно ищут современные люди. Старец говорит: «Твоя воля – это медная стена между тобой и Богом. Тебе нужно разрушить ее, а я буду тебе в этом помогать». Христианин с энтузиазмом берется за труд, но после первых не совсем удачных попыток наступает охлаждение и появляются мысли: «Что-то не то, не может быть, чтобы это было так сложно и трудно». Мы ведь люди своего времени, современная цивилизация и культура на многочисленных гламурных примерах успехов и триумфов других людей, которые улыбаются нам с обложек популярных веб-журналов, формирует в нас устойчивое стремление при малейших затратах достигать скорейшего и наилучшего результата. Мы начинаем искать другого старца, который указал бы нам в этой «медной стене» хоть маленькую, но достаточно удобную «калиточку», которая бы открывалась одним поворотом ключа (и ключ у этого старца, конечно, тоже наверняка есть, даже целая связка ключей на все случаи жизни). Мы ведь запоминаем из житий великих старцев именно те случаи, когда двумя-тремя словами они разрешали сложнейшие и запутаннейшие ситуации и выводили своих чад на ровный и прямой путь. А из короткого повествования о том, что этому предшествовало (которое, может быть, уже и лишено всякого трагического пафоса), нам трудно представить, в какие дебри спускаться и на какие кручи карабкаться приходилось страдальцу, пока он, наконец, не доползал до той самой заветной «калиточки».

Ну, что ж, не хотим трудиться? Стена разбивается скорбями, «ударами судьбы», было бы только терпение вынести их. А батюшка молчит. А почему? Чтобы не вызвать в вопрошающем реакцию, подобную той, которая бывает, когда по неосторожности в раскаленное на сковороде масло плеснут холодной воды. Наверное, много раз он и видел подобную реакцию. Характерно в этом отношении его наставление одному начинающему священнику:

«Когда ты видишь, что человек поймет тебя, можешь сказать ему, что причина его страданий – его грехи. А когда видишь, что не поймет, – ничего не говори».

В таких случаях неравнодушие проявлялось в этом батюшкином молчании и нежелании избежать лишних проблем – он чувствовал боль за человека, который страдает, приходит и просит о помощи, он знал, чем помочь, и говорил ему, но если тот отвергал сказанное, то уходил неисцеленным. При всем искусстве старца, любви и желании помочь, у нас остается свободная воля, та самая «медная стена», которую мы далеко не всегда решаемся разрушить: нам за ней как-то привычно и уютно, а неизвестность всегда страшит…

Года за три до смерти батюшки один священник услышал от него такие слова: «Мы передаем вам эстафету». Слова сопровождались соответствующим жестом. Священник рассказывал:

– Сначала у меня промелькнула глупая мысль: «Надо же, батюшка мне передает!.. Духовничество?.. Старчество?.. Благодать?..» Но потом я понял, что в контексте всей нашей беседы эти слова были о смене поколений. Батюшка был последний из тех, кто рядом с ним шел по жизни, тех, с кем он вместе служил и трудился в винограднике Божием. И вот скоро уходить. Кто придет на смену? Кто после них понесет эти труды? В его словах и взгляде была печаль – бремя тяжелое, но не было безнадежности: за годы жизни и служения он научился верить в силу Божию, которая действует в немощи человеческой, восполняя и врачуя. Было бы лишь необходимое сознание этой своей немощи.

***

Когда мы собирали эти рассказы и воспоминания, пришлось услышать и такие, которые носят несколько курьезно-мифологическую окраску, как, например, следующий, который можно было бы озаглавить следующим образом.

Как батюшка чудесным образом ремонтировал очки

Он мог поехать кого-то причащать или соборовать – и тут же остаться, чтобы починить дверь, замок или что-то из бытовой техники

Одна бабуля попросила батюшку отремонтировать очки – дужка отломалась. Батюшка взял, повертел в руках и отдал ей обратно: «Некогда мне сейчас, потом когда-нибудь». Бабушка, немного расстроенная, положила очки в карман и ушла. Даже забыла про очки и несколько дней их так в кармане и носила. «Но батюшка ведь молился!» Достает как-то очки – а они целые, дужка на месте! Кто-то спустя год-два рассказал батюшке об этом чудесном ремонте очков, он посмеялся и объяснил, что у него есть такой способ: он берет пустой стержень от авторучки, вставляет в него стальную проволоку, один конец сгибает (тот, который за ухо закладывают), а на другом конце делает такую закорючку, при помощи которой эта самодельная дужка соединяется с очками, – вот и все чудеса. Чудеса здесь, впрочем, в том, что даже в такие мелочи батюшка входил, делая добрые дела всем, с кем ни встречался. Он мог поехать кого-то причащать или соборовать – и тут же остаться, чтобы починить дверь, замок или что-то из бытовой техники. Сажал картошку, поливал, окучивал, а осенью развозил потихоньку нуждающимся.

***

Постепенно батюшка слабел. В последние годы его посещали болезни и старческие немощи, которые изменили режим и порядок его жизни. Когда перевалило за 90, он большую часть дня проводил в постели, постоянно нуждался в уходе, но все-таки довольно часто из келии его привозили в храм, где он причащался и, как мог, участвовал в богослужении. 28 января 2026 года батюшка был пострижен в великую схиму с наречением имени в честь преподобного Пахомия Великого. Поток приходящих на исповедь и для совета не прекращался почти до конца, хотя и был вынужденно ограничен с учетом болезней и телесных немощей батюшки. Для всех он оставался тем, кем и был всегда – и отцом, и матерью. На всех у него до конца хватало и доброты, и внимания, и сочувствия, и нужного слова.

Поток приходящих на исповедь и для совета не прекращался почти до конца, хотя и был вынужденно ограничен с учетом телесных немощей батюшки

Не хочется нам подробно писать о смерти батюшки. Тем более что в названии заявлена тема «О жизни…» Да и что тут напишешь? Как постепенно жизнь покидала тело? Как применялись те или иные меры, чтобы ее удержать? Как день за днем менялись медицинские показания? Какие внешние события все это сопровождали? Мы никогда уже не узнаем, как заранее сам батюшка все это себе представлял, что он об этом думал, что чувствовал, как переживал и что видел, когда день за днем происходило это убывание сил и жизни. Из всех неразгаданных тайн его души эта останется, пожалуй, самой интересной и самой неразгаданной. Однако и каждому из нас предстоит пройти тем же путем и в те же врата. Только никто из нас не знает, что ожидает именно его по ту сторону их. Но мы видели, что вся жизнь батюшки была приготовлением к этому важному событию, и поэтому верим и надеемся, что, перешагнув за порог смерти, душа его перешла в невечерний день блаженной вечной жизни.