Игорь Самолыго: «Художнику важно сохранить ту искру, которая делает работу живой»

Игорь Самолыго. Студенческие годы в МГАХИ им. Сурикова. Практика в Ростове Великом

Где проходит граница между иконой и картиной на христианскую тему? Может ли канон давать художнику свободу? И почему даже хорошая школа не может гарантированно воспитать человека, способного возглавить большой творческий проект?

Мы поговорили с Игорем Юрьевичем Самолыго – иконописцем, художником-монументалистом, членом-корреспондентом Российской академии художеств, профессором, заместителем заведующего кафедрой монументального искусства факультета церковных художеств Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. Разговор о профессии оказался и разговором о личном пути: от увлечения западным Возрождением – к работе в Оптиной пустыни, от первых больших росписей – к воспитанию молодых художников.

«Я понял, что этому можно посвятить жизнь»

– Игорь Юрьевич, вы работаете как художник-монументалист, иконописец и преподаватель. Как с годами менялось ваше понимание церковного искусства? Был ли момент, который определил ваш путь?

– Когда я учился в художественном училище, а затем начинал обучение в Суриковском институте, я не видел себя церковным художником. Мне была интересна картина, западное Возрождение – все это очень привлекало. Ради этого я и хотел стать художником.

Но с воцерковлением пришло другое понимание, другое ощущение искусства. Я поступил в мастерскую монументальной живописи к профессору Евгению Николаевичу Максимову. Он сам тогда открывал для себя церковное искусство, интересовался им, вел росписи православного храма на Кипре. На моем третьем курсе института мы начали совместно работать над росписями Казанского храма в Оптиной пустыни. В тот момент я понял, что передо мной – некая бездна: огромная глубина, традиция, которой можно посвятить жизнь.

Евгений Николаевич Максимов с учениками — преподавателями кафедры монументального искусства ФЦХ ПСТГУ

Когда я учился в художественном училище, а затем в Суриковском институте, я не видел себя церковным художником

В светском искусстве ты порой вынужден все время придумывать: что бы еще нарисовать, как бы острее это выразить? В искусстве Церкви основные базовые вопросы решаются сами собой, и у художника появляется больше возможностей именно для творчества. В этом есть парадокс: существуют рамки канона, довольно жесткие, но именно они открывают художнику очень широкий путь для деятельности, для творчества.

Тогда меня удивили и вдохновили глубина, объем накопленного Церковью знания и широкие возможности для творческого процесса. Я пересмотрел свои взгляды.

Дальше жизнь сложилась так, что мы с моей супругой Натальей и нашим учителем, Евгением Николаевичем, начали участвовать в больших проектах: Храм Христа Спасителя, подворье Оптиной пустыни в Ясенево, другие значимые для Церкви проекты. С головой ушли в церковное творчество. Были периоды, когда нужно было делать, делать, делать – даже осмыслить сделанное не всегда успевали. Это был такой период жизни, когда мы просто много трудились.

Роспись храма апостолов Петра и Павла. Проект: Максимов Е. Н. Исполнители: Самолыго И.Ю., Васютина С. В., Гачева Л.Г.

– А что занимает вас сегодня?

– Сейчас мне особенно интересно, в каком объеме творческие замыслы художника возможны в рамках канона. Где проходит эта грань? Я решаю эти вопросы в своих творческих проектах, в тех объектах, которые веду совместно с учениками и коллегами.

Причем многое уже разрешается как будто само собой. За годы работы я понял: даже если захочешь сделать что-то чрезвычайно вычурное, сверхсовременное, то уже не сможешь – твой жизненный путь, опыт как будто тебя держат.

Ты можешь творчески переосмысливать, но то, что делаешь, все равно по умолчанию находится в рамках канона. Потому что занимаешься этим десятки лет, пропитываешься им, работаешь в этой системе и как будто чувствуешь ее изнутри.

– Можно ли назвать это собственным стилем, который складывается с опытом и делает художника узнаваемым?

– Опыт действительно формирует то, что мы делаем. Мы не можем целиком отказаться от прошлого.

Но здесь возникает и вопрос узнаваемости, имени. Возьмем раннего и позднего Пикассо. Поздний Пикассо может позволить себе больше: он уже прославился, стал своего рода брендом. Что бы он ни сделал, хоть на салфетке, это уже по умолчанию считается шедевром. А раннему художнику еще приходится проходить через критическое осмысление своих работ.

Для художника важно не завянуть, не уйти в холодное тиражирование, в повторение самого себя

Для самого художника важно другое: не завянуть, не уйти в холодное тиражирование, в повторение самого себя. Нужно ставить перед собой творческие задачи, художественные проблемы, которые ты решаешь именно сейчас. Тогда работа перестает быть рутиной и становится лабораторией. Самому художнику интересно работать, и искра его души, его присутствие, его энергия переходят в произведение.

А если ничего уже не интересно, если нужно только выполнить определенный метраж или написать очередную картину, работа становится выхолощенной либо повторяет то, что ты уже делал.

Канон как рама картины

– Давайте уточним понятия. Что объединяет монументальное и церковное искусство? Можно ли считать храмовую роспись особым видом монументального искусства?

– Здесь нужно немного уточнить сам вопрос. Церковное искусство бывает разным. Поэтому точнее сравнивать светское монументальное искусство и церковное монументальное искусство.

У монументального искусства как вида художественного творчества есть свои законы: как организовать пространство, как работать с цветом, с рисунком. Они общие для разных его направлений, в том числе для церковного.

Но у православного церковного монументального искусства есть особенности, которых может не быть у произведения, предназначенного для общественного пространства. Прежде всего речь идет о духовной составляющей.

«Марш человечества». Давид Альфаро Сикейрос. 1971 г. Фото: regnum.ru

Для сравнения можно взять известного художника-монументалиста прошлого века Сикейроса. Он работал для общественных пространств, выбирал определенную тему и, руководствуясь законами монументального искусства, творчески воплощал свои идеи.

А теперь войдем в храм. Например, в Ростове Великом сохранился целый комплекс храмовых росписей XVII века. И здесь, и у Сикейроса мы имеем дело с архитектурным пространством, которое определенным образом организуют и характеризуют изображения. Но в храме все предназначено для создания духовного пространства, в котором совершается литургия, идет молитва.

Давид Альфаро Сикейроc в тюремной камере. 1966 г. Фото: regnum.ru

Росписи иерархически выстроены, за ними стоит традиция. Художник не может просто придумать что-то от себя поверх всех существующих правил. Он руководствуется традицией, логикой повествования, Священным Писанием.

В светском монументальном искусстве на первый план чаще выходит собственное художественное высказывание: оно должно быть новым, выразительным, творческим. Но и там, и здесь произведение несет определенную идею.

– Человек может специально не рассматривать росписи, а просто находиться внутри здания. Как это влияет на его восприятие?

– В монументальном искусстве идея, определенный посыл имеют очень большое значение. Пространство должно достаточно активно воздействовать на человека.

Одно дело – картина на стене. На нее можно смотреть, можно не смотреть. Другое – архитектурный объем, в котором росписи играют значительную роль. Это своего рода 3D: человек окружен изображениями со всех сторон.

Если все сделано грамотно, со знанием дела, воздействие становится гораздо сильнее, чем от отдельной картины, которая висит на стене и является частью интерьера.

– Но как художнику выразить себя, если он работает внутри традиции, с определенными сюжетами и требованиями? Где здесь свобода?

– Если говорить образно, канон можно сравнить с рамой картины, с границами холста. Художник может так увлечься, что начнет писать за пределами холста – по стене, по потолку. Но тогда он выйдет из самого жанра картины. Все-таки то, что он хочет сказать, должно быть заключено в тот формат, в котором он работает.

Так и здесь. Есть определенные границы, выработанные временем, утвержденные многими поколениями художников, духовных лиц и верующих людей. Прихожане тоже могут принять или не принять то, что происходит в храме.

Все это формирует понимание того, каким должно быть искусство внутри Церкви. За пределами храмового пространства могут существовать самые разные художественные осмысления христианства. Но в храме произведение должно быть согласовано с церковной традицией, иметь определенные черты, которые человек соотносит с тем, где он находится.

– Получается, традиция не исключает развития?

– Искусство, защищенное каноном, позволяет художнику постепенно привносить личное восприятие, собственный опыт. К уже существующему добавляются некоторые приращения, которые и отличают современное искусство от искусства прошлого.

Человек, живущий сегодня под воздействием мощного информационного потока, мыслит иначе, чем человек XVIII или XIX века. Хочет он того или нет, это обязательно отразится в его искусстве.

Искусство, защищенное каноном, позволяет художнику постепенно привносить личное восприятие, собственный опыт

Все мы живые люди, на нас влияет все. Даже погода: сегодня у человека мигрень, и он уже не такой, как вчера или час назад. Тем более на нас влияет вся современная жизнь.

При этом в церковном искусстве роль традиции первостепенна. В светском искусстве собственная идея художника чаще выходит на первый план: если это не ново, зачем делать?

На мой взгляд, когда западное искусство отодвинуло традицию на второй план, оно стало терять ориентиры. Без традиции, правил, канона постепенно размываются горизонты, и в какой-то момент люди уже не знают, что еще придумать ради оригинальности.

Оригинальность до определенного времени дает искусству импульс, но затем может начать его же размывать и разрушать. Поэтому для меня традиция – очень существенная опора.

Где заканчивается икона и начинается картина

Работа над образом Христа Пантократора. Никольский собор ставропигиального Покровского женского монастыря, г. Хотьково. 2013–2019 гг.

– Кто определяет, может ли конкретная работа находиться в храме? Это решение самого художника, священника, общины?

– Мне известен пример Кипра, где существует порядок согласования икон для храма со специальной комиссией. То есть одного желания священника или прихожан недостаточно: необходимо, чтобы работа получила одобрение.

Не берусь сейчас точно сказать, распространяется ли это правило на каждую икону, в том числе старую, принесенную из дома. Скорее, речь идет о современных работах. Но такой фильтр существует, и, думаю, это правильно.

У нас также есть комиссия, рассматривающая проекты церковного убранства, в том числе росписей и мозаик. Я вхожу в ее состав. В моей практике это преимущественно проекты в Москве и Московской области. Такая работа, на мой взгляд, необходима.

– При этом художник может обращаться к христианской теме и вне храма. Где тогда проходит граница между иконой и картиной?

– Художник имеет полное право взять христианскую тему и написать посвященную ей работу. В ней могут быть элементы традиции, она может быть похожа на икону. Но в какой степени это будет иконой, а в какой – картиной?

Здесь проходит тонкая граница, которая дает возможность и для серьезной полемики, и для спекуляций. Где кончается икона и начинается картина? Где творчество допустимо, а где уже нет? Какой «процент творчества» превращает икону в картину – и наоборот?

Когда вопрос тонкий, когда он не решается сразу, а может быть, и вообще не имеет такого однозначного решения, возникает множество разговоров.

Сикейрос и храмовая роспись – достаточно далеко отстоящие друг от друга примеры. А есть пограничные явления. Например, проект Антона Беликова «После иконы», о закрытии которого он недавно объявил. Он как раз обращался к этой границе: насколько картина может приблизиться к иконе, а икона – к картине.

Картина на христианскую тему может быть очень искренней, прочувствованной, выстраданной – и при этом оставаться картиной

Икона, построенная только на ремесле, может оказаться выхолощенной, стать скорее знаком, утратить живое художественное начало. А картина на христианскую тему может быть очень искренней, прочувствованной, выстраданной – и при этом оставаться картиной.

Диалог об этой границе идет веками. Происходит своего рода диффузия: элементы одного переходят в другое. И, наверное, именно здесь возникает самое интересное. Полярные вещи далеки друг от друга, а близкие могут и бороться, и взаимно обогащаться.

– Именно бороться? Или все-таки взаимодействовать?

– Думаю, обе стороны нередко ставят вопросы остро и достаточно жестко определяют собственные границы. Поэтому борьба здесь есть. Более того, она нужна, чтобы возникало поле напряжения. Конечно, не в смысле того, чтобы дело доходило до драки.

На этой точке соприкосновения идет диалог: собираются конференции, люди обсуждают. Другое дело, как ставятся вопросы.

Художники, склонные к авангарду, иногда начинают с отрицания: все современное каноническое искусство объявляют неискренним, фальшивым, продажным. Но это неправда. Есть и такое, есть и другое – как и среди свободно работающих художников.

С церковной стороны, в свою очередь, звучат обвинения, что художники совершенно без руля и ветрил делают что хотят, а их творчество продиктовано тщеславием, желанием прославиться. Что на отрицании принятого они создают себе, говоря современным языком, «хайп». И отрицать, что такое тоже бывает, сложно.

Но человек, работающий в каноне, может послушать эту полемику и что-то пересмотреть в своем творчестве. То же происходит и с другой стороны. Так возникает настоящее взаимодействие, хотя публичные манифесты могут оставаться непримиримыми.

Впрочем, порой эти разговоры превращаются в переливание из пустого в порожнее. Люди часами, месяцами обсуждают одни и те же трудноразрешимые вопросы: что правильно, что неправильно. А по существу ничего не меняется.

Тридцать лет вместе с университетом

– Вы говорите о традиции, которую художник постепенно начинает чувствовать изнутри. Как в нее входит молодой человек? Что в этом отношении дает обучение в ПСТГУ?

– ПСТГУ трудно напрямую сравнивать с каким-либо художественным учебным заведением. По направленности, возможно, ближе всего школа в лавре. Но Свято-Тихоновский университет занимает особое место благодаря самой установке образования.

Он готовит не только художника-специалиста, который способен качественно и квалифицированно выполнить определенную работу. Он дает обширный комплекс знаний.

Наш выпускник – не только специалист, например, в области монументального искусства или церковного шитья. Он изучает историю Церкви, приобщается ко всему тому наследию, которое она накопила за долгий период своего существования.

Поступая в ПСТГУ, человек прикасается к этому наследию и, можно сказать, оказывается внутри него. Получает возможность глубоко и обстоятельно познакомиться с жизнью Церкви, ее опытом.

– Насколько важна сама среда, в которой проходит обучение?

– Это одно из больших достоинств университета. Человек оказывается среди единомышленников, он пропитывается этим духом рядом с преподавателями, которые горят и болеют теми же вопросами.

Участвуя в создании кафедры монументального искусства ПСТГУ, я проходил вместе с вузом все стадии его развития

ПСТГУ удалось создать такую среду, пройти свой период становления. Я хорошо его помню: с 1996 года, уже тридцать лет, моя жизнь связана с университетом. Участвуя в создании кафедры монументального искусства, я проходил вместе с вузом все стадии его развития.

Пройден огромный путь. Прежде всего университет выжил, затем развился и стал состоявшимся учебным заведением, которое готовит немало специалистов.

Если говорить о нашем деле, мы готовим людей, знающих техники, материалы, церковное искусство и его историю. Большинство наших учащихся – воцерковленные люди. И это тоже наша сила.

Можно ли воспитать художника, который поведет за собой

Учебный процесс на кафедре монументального искусства ФЦХ ПСТГУ

– Что, помимо профессиональных навыков и знания церковной традиции, необходимо молодому художнику? Что позволяет ему со временем стать автором и руководителем большого проекта?

– Здесь стоит вернуться к нашему разговору о светских художниках и художниках, работающих в рамках канона.

Новые творческие направления, большие замыслы задают пассионарные люди. Они должны быть достаточно свободными, активными и прежде всего иметь хорошее художественное образование.

Человек должен знать, как строится картина, роспись, понимать законы композиции, цвета, рисунка – и уметь всем этим пользоваться.

Но руководители больших проектов, люди, способные начинать и осуществлять масштабные замыслы, так просто не воспитываются. Недостаточно создать хорошую среду и ожидать, что они будут появляться сами собой. Для этого нужна особая подготовка.

Учебный процесс на кафедре монументального искусства ФЦХ ПСТГУ

И даже тогда из группы в тридцать-сорок учащихся, дай Бог, один-два человека окажутся способны на такое движение. Нужны определенная сила характера и творческое начало.

Когда мы набираем студентов, невозможно заранее сказать: этот будет способен, а этот – нет. Это проявляется уже в процессе работы.

– То есть и для начинающего, и для состоявшегося мастера важно сохранять внутренний интерес к тому, что он делает?

– Для художника важно ставить перед собой творческие задачи. Когда он решает художественную проблему, ему самому становится интересно работать. Тогда работа становится лабораторией, и его энергия переходит в произведение.

А если ему нужно только выполнить заказанный метраж, если внутри уже ничего не происходит, это будет повторением. Важно сохранить ту искру, которая делает работу живой.