Икона настоящая и не настоящая: как отличить?

Иконы, написанные священником Андреем Давыдовым, настоятелем Никольского и Христорождественского храмов в Суздале, узнаются и запоминаются сразу. В них присутствует нечто такое, что притягивает внимание, не позволяет равнодушно пройти мимо.

Будущий священник прочитал Евангелие в далеком 1970-м году, когда ему было 13 лет, а через 3 года после этого крестился. В Церковь пришел, будучи студентом Постановочного факультета Школы-студии МХАТ. Именно в студенческие годы он начал заниматься иконописью.

В 1988-м году рукоположен во священники, служил сначала в Литве и Латвии, затем 14 лет был настоятелем храма XII века в честь Рождества Иоанна Предтечи во Пскове, который пришлось восстанавливать из руин.

У иконописца – свой особый взгляд на то, какой должна быть икона.

Священник Андрей Давыдов за работой

– Отец Андрей, как менялось ваше отношение к иконе, задачам иконописца, начиная с того момента, когда вы впервые решили заниматься иконописью?

– Со временем мое отношение к задачам иконы становилось более требовательным. Сначала мне, как и, наверное, многим, кто пришел к иконе в конце 1970-х, когда только началось возрождение церковного искусства, казалось, что просто хорошо воспроизвести репродукцию уже будет решением проблемы современной иконописи. Брали издание репродукций икон московской или новгородской школы XV–XVI веков и копировали изображение.

Любая икона должна быть написана так, чтобы в образе присутствовал первообраз, чтобы человек, глядя на образ, мог общаться с первообразом

Позднее, когда я уже много лет писал иконы, и даже уже сам несколько лет преподавал, готовясь к лекциям, я начал конкретнее формулировать для себя, в чем главная задача иконы и что отличает икону от картины. Я считаю, что любая икона должна быть написана так, чтобы в образе присутствовал первообраз, энергия первообраза, чтобы человек, глядя на этот образ, мог общаться с первообразом. Моя работа над каждой новой иконой, начиная от эскизов и первых мазков до самого последнего, завершающего этапа – покрытия лаком – посвящена поискам решения этой задачи.

Богоматерь со святыми. 40х50 см, энкаустика

– Но копирование тоже необходимо.

– Конечно, необходимо, но это начальный этап. Нужно стремиться идти дальше, к тому, о чем я сказал выше. Здесь важно, куда ты направляешь свою энергию, свое внимание, что для тебя является основным в работе. Если для тебя основное – стремление выявить присутствие первообраза в иконе, если ты будешь сосредоточен на этом на каждом этапе работы, тогда главная задача будет выполняться.

Ветхий Деньми. 30х40 см, энкаустика

Я встречал иконописцев и искусствоведов, которые восхищаются древней иконой с точки зрения эстетики, стиля, вкуса. Они увлечённо описывают, как прекрасно развеваются складки плаща Спасителя, и у них это прекрасно получается. Но я вижу, что эстетически ориентированные работы оказываются пусты по содержанию, если не имеют целеполагающей, основной задачи – дать верующему возможность соприкосновения с первообразом через образ. Думаю, удача древней иконописи именно в том, что для любого мастера, жил ли он на Афоне, в вологодской деревне, столичном городе Византии или Древней Руси, стремление сделать образ путем к первообразу было изначальным, само собой изначально подразумевающимся. И для мастера, и для приходящих к нему за иконой людей, для Церкви, иконы нужны была для реального общения с теми, кто на них изображен, а не просто для того, чтобы любоваться, как красиво могут развеваться складки плаща... Когда эта задача стала истощаться, потому что стала истощаться вера в то, что такое реальное общение возможно, – стало истощаться и терять качество само искусство иконописи.

– Когда вы приняли решение стать священником?

– Я не принимал решения стать священником, вот в чем дело. Когда я стал ходить в церковь, мне служба становилась все более и более интересна, заинтересовали и иконы, которые тоже участвуют в богослужении. Я даже стал приходить и читать что-то на службах. Но мысли стать священником не возникало. Потом был период, когда я несколько месяцев работал в Печорах Псковских. Там был тогда еще, слава Богу, жив отец Иоанн (Крестьянкин). Для меня было очень значимо общение с ним, возможность задавать какие-то вопросы.

Избранные святые. Фамильная икона, энкаустика

В одну из первых встреч он мне сказал: «Вам нужно становиться священником. Готовьтесь. Пусть приедет ваша супруга, я хочу с ней познакомиться». И приехала моя жена, которая тоже никогда не планировала становиться матушкой. Она приехала, будучи беременной четвертым ребенком. Отец Иоанн с ней долго разговаривал у себя в комнате, из которой она вышла вся в слезах. «Тебе еще надо готовиться, а она уже готова», – сказал мне отец Иоанн.

И с этого момента вся наша жизнь стала строиться вокруг подготовки к отъезду из Москвы, с тем чтобы стать священником. При этом я был уверен, что буду обязательно писать иконы, пусть на какой-то небольшой приход, что мы будем жить естественной жизнью на природе, при церкви. Так все в итоге и вышло, очень органично для нас.

Лествица. 90х63 см, энкаустика

Но священником я стал не разу. Сначала стал служить в церкви более постоянно – алтарником и псаломщиком, но уже с мыслью о священстве. То есть отец Иоанн увидел, понял мой интерес к богослужению. Даже сейчас Толковый Типикон Скабалановича и другие книги по литургике я читаю с такой увлеченностью, как детективные романы…

Меня определили настоятелем на небольшой деревенский приход в Литве. К нам из Москвы постоянно приезжало много друзей. Мы вместе служили уставные всенощные по ночам, которые потом переходили в литургию, где все участвовали, пели и причащались. Потом собирались у нас дома за столом. Обычно человек 20–25. Однажды мы с женой вдруг с удивлением поняли, что у нас в доме нет ни одного приезжего гостя. Но через полтора часа раздался стук в дверь: опять приехала компания знакомых москвичей, чтобы окунуться в деревенско-православную религиозную жизнь. Телефонной связи не было, люди, когда смогли, тогда и приехали, проделав долгий путь, – надо принимать.

Притча о блудном сыне. 90х60 см, энкаустика

– Как священство помогло понять икону, и, наоборот, как иконопись помогает служению?

– Когда я стал священником, я со временем начал замечать, что и мое понимание иконы тоже расширяется, и открываются какие-то новые грани, которые не были раньше так заметны и доступны. Представьте состояние настоятеля храма, когда он пишет икону для храма, в котором он служит, для своего прихода – людей, которых он хорошо знает, знает их потребности и чаяния. Когда делаешь иконостас для своего храма, ты работаешь от лица всех людей, которые будут здесь молиться годами, эти иконы будут частью вашей жизни.

Рождество Христово. 45х60 см, энкаустика

Когда делаешь иконостас для своего храма, ты работаешь от лица всех людей, которые будут здесь молиться годами

Это очень важный момент: когда человек делает для себя, он знает, чего хочет. Он делает не абстрактно, для кого-то вообще, а понимает, что ему нужно.

Я заметил, что когда люди приходят покупать иконы к нам в мастерскую, почти любой человек (неважно, с образованием или без!) из двух-трех почти одинаковых выберет ту, которая лучше передает Образ и которая мне самому больше нравится. Потому что человек реально представляет, как будет по жизни стоять перед этой иконой. Как она станет частью его дома, атмосфера которого для него очень важна. Ему не все равно. Если же он приходит купить икону какому-то высокопоставленному знакомому в подарок, которому уже не знает, чего подарить, – тут выбор другой. Он смотрит, чтобы золота было побольше, чтобы было торжественно, богато и так далее. А когда человек заказывает для себя, себе в дом, в свою квартиру, своим детям, у него обостряется чувство настоящего и отпадает всё лишнее.

Св. Артемий. 90х63 см, энкаустика

– Как вы начинаете работу над новой иконой, как продумываете иконографию, образы?

– Есть замечательный древнекитайский рассказ мастера музыкальных инструментов о своей работе. Он сначала молится, сосредотачивается, потом идет в лес, долго и тщательно высматривает среди деревьев то, в котором он увидит этот инструмент. Срубает дерево, готовит материал и дальше приступает к работе. «И каждый раз, – говорит он, – я сначала очень боюсь: мне кажется, что у меня ничего не получится, я с огромным трепетом приступаю к работе. И потом постепенно втягиваюсь все больше и больше. Потом работа идет сама. Вдруг я вижу, что инструмент закончен».

Эта притча мне запомнилась тем, что у меня каждый раз происходит то же самое. Каждую работу, какую бы я ни писал, даже маленькую, размером 10 на 12 см, пусть даже я тысячу раз писал этот сюжет, я начинаю с робостью и страхом.

Каждую работу, даже маленькую, размером 10 на 12 см, пусть даже я тысячу раз писал этот сюжет, я начинаю с робостью и страхом

Я понимаю, что не должен идти путем, которым уже ходил, повторение себя самого – это всегда хуже, всегда скучнее, всегда безжизненно, всегда не то.

Я должен заново прочувствовать сюжет, вжиться в работу. Со страхом начинаю набрасывать варианты. Сначала делаю эскиз на бумаге в точном масштабе. А потом начинаю работать на доске длинными кистями, по полметра, очень издалека, на большом расстоянии. Я так работаю, чтобы все время видеть обобщенно весь образ. Даже самые маленькие иконы все равно пишу с большого расстояния. Потом, постепенно, входишь в работу, а дальше работа уже сама идет, сама тебя ведет и увлекает.

Уметь работать – очень важное дело. Здесь речь не только о дисциплине, а еще о том, чтобы понимать себя. Если становится скучно, это не значит, что ты лентяй – это значит: что-то идет не так. Надо в чем-то поменять подход, не зацикливаться на деталях и всё время возвращаться к решению главной задачи.

Спас Нерукотворный. 30х40 см, энкаустика

Связь с работой в процессе создания для меня очень важна. Я все время ее чувствую, даже во сне вижу, как работаю, краски размешиваю, наношу мазки. А когда заканчиваю, эта связь прерывается, и я уже смотрю на сделанное словно со стороны. А потом – бывает, через какое-то время, через годы, взглянешь на эту икону – и видишь: кое-что получилось! В иконе, как и во всяком художественном произведении (не только в живописном, но и в музыкальном, и в литературном, и в каком угодно), очень важна целостность, единство всего, полная взаимосвязь всех частей, составляющих Образ. Он заключается отнюдь не только в том, какие изображены глаза и какие брови, какие пропорции лица.

Образ начинает формироваться с формы и пропорций доски, общего пятна фигуры по отношению ко всей плоскости – и заканчивается надписью и последней точкой орнамента. Это работа с целостным пространством, все части которого взаимодействуют, дышат и друг другу должны соответствовать. Всё должно жить единой жизнью. Жизнь – это всегда динамика, это всегда отношения, развитие. Порой встречаешь в современных иконах хорошо нарисованную, скопированную фигуру, которая, однако, находится на каком-то совершенно мертвом фоне, как будто ее приставили, вклеили. Значит, нет этого взаимодействия между предметом и пространством. Нет жизни.

Владимир Фаворский говорил, что в изобразительном искусстве есть плоские вещи, а есть плоскостные. Плоскостность – это когда изображения сотрудничают с плоскостью, на которой они находятся, сотрудничают между собой, взаимодействуют, существуют, живут. А плоское решение – это как раз просто прилепить фигуру к фону, даже пусть очень реалистично сделанную.

Пространство иконы – иное, чем пространство реалистической картины. И речь тут не только об обратной перспективе. Как раз перспектива иногда может быть и обратная, и прямая. Тут важно, что образ должен находиться не в глубине, а перед тобой, на тебя и для тебя, а ты – перед ним. Именно так выстроены древние иконы.

– Вы говорите про личное общение. Но как понять, возникнет личное общение или нет? Людям оказываются близки разные иконы, кому-то ближе те, что написаны, скажем, в стиле палеологовского искусства, кому-то – деревенские краснушки, кому-то – иконы, написанные с Васнецовских работ…

– Я о стиле не думаю в принципе. Стили менялись, подходы менялись, но сами иконописцы не думали над тем, в каком стиле им работать. Все складывалось из внутренней потребности видеть образ так или иначе, воплощать в той или иной форме. Первая икона, которая произвела на меня сильное впечатление, – икона Спасителя из Звенигородского чина. Глядя на эту икону, ты понимаешь, что Бог есть, что нельзя только человеческими усилиями достичь такой глубины, духовности, такого содержания, которое не передашь словами.

Спас Пантократор. 45х60 см, энкаустика

Позже я видел мозаики XII века из собора в Чефалу (Сицилия). Несколько часов я провел в этом храме, образ Христа Пантократора в апсиде тоже стал для меня духовным открытием. Со временем открылся для меня энкаустический Синайский Спас VI века, особенно когда я увидел икону воочию в монастыре Святой Екатерины. И ни один из названных образов другие не отменяет, так что дело не в стиле, а в содержании. Через эти образы я ощущаю свет и присутствие Первообраза.

Я встречал серийные иконы деревенского письма XVIII века, мимо которых нельзя пройти, не остановившись, потому что ты ощущаешь в них присутствие Первообраза.

В книге о старце Силуане есть упоминание о том, что на Афоне у иконы Христа у старца состоялась встреча с Самим Христом через Его образ. А на Афоне есть иконы, выполненные или в стиле академизма, или так называемого афонского письма, тоже очень реалистичного.

Так что дело совсем не в стиле. Мне кажется, вредно, когда иконописец думает о том, в каком стиле он работает.

Важно, чтобы машина ездила, а как она выглядит внешне – дело второстепенное. Задача иконописца – выявить Первообраз.

Троица. 26х32 см, энкаустика

– Как вы относитесь к тому, когда профессиональный иконописец идет по пути упрощения?

– Не могу серьезно относиться к работам, которые сознательно стилизуются под архаику. Ищи то, что органично для твоего существования сейчас, не пытайся под кого-то подделаться. Это очень большое искушение для иконописцев, потому что учеба начинается с повторения образцов прошлого, что необходимо: в древности тоже так учились. Именно учились, а не работали с микроскопом, не воспроизводили автоматически образец. Все художники учатся у предшественников, это и есть причастность к традиции. При правильном отношении традиция дает тебе высокие мерки, ориентиры, свободу и возможности.

Во всякой стилизации есть что-то ненастоящее. А икона – всегда о Настоящем.