Архимандрит Лука (Головков): Как правильно понимать икону

Для чего современному человеку важно понимать икону? Нужны ли росписи в современной церкви? Почему логика иконы – иная, чем у реалистического искусства? Ответы на эти и другие вопросы прозвучали на встрече «О чем рассказывает икона людям XXI века» архимандрита Луки (Головкова), декана иконописного факультета Московской духовной академии, со студентами и преподавателями Государственного университета просвещения, которая состоялась в Мытищинском Историко-художественном музее в рамках выставки «Разговор о Вечности».

Функции иконы

Все события осмысляются в иконе с точки зрения вечности. Она всегда говорит о вечности, изображает мир Горний – даже тогда, когда на ней изображены события, происходившие здесь, на земле.

Нередко говорят, что иконы – это Библия для неграмотных. В первую очередь это все-таки позиция, которая была распространена на Западе. Ее озвучил древний святитель Григорий Двоеслов, Папа Римский. Но для Востока икона имеет гораздо большее значение, чем просто выступать иллюстрацией Библии для неграмотных.

Икона имеет гораздо большее значение, чем просто выступать иллюстрацией Библии для неграмотных

Хотя, конечно, функция узнавания важна: мы пришли в храм, один раз посмотрели на конкретное изображение, узнали его, подумали об изображённом. Святые отцы неслучайно замечали, что чем чаще мы видим образ, тем больше он нам напоминает какие-то вероучительные моменты. Отсюда еще одна функция – напоминания. Зрительные образы чрезвычайно значимы для человека: зрение – это первое чувство, самое главное; слух мы ценим гораздо меньше.

На Востоке напоминающая функция была важна для всех, даже для великих умов, не только для неграмотных. Святитель Григорий Нисский говорил, называя конкретный образ: «Я не могу проходить без слез мимо изображения жертвоприношения Авраама». При том, что он, конечно, знал Священную Историю. Он был очень тонким, поэтичным человеком, и изображение его трогало, постоянно подвигало на воспоминание о том, как решился Авраам на жертву.

Для восточного христианства икона – это не только узнавание, напоминание, но это, конечно же, проводник, соединяющий нас с первообразом. Через икону мы молимся тому, кто на ней изображен.

Христос Милосердный. Мозаическая икона. Первая половина XII в.

Икона – это проводник, соединяющий нас с первообразом. Через икону мы молимся тому, кто на ней изображен

Святые отцы, начиная с преподобного Иоанна Дамаскина, говорят: икона стала возможна, потому что воплотился Сын Божий. Существовал ветхозаветный запрет на изображения, поскольку тогда Господь не явил Себя, а когда Он явил Себя, стал изобразим в воплощённом Облике.

Эпоха Вселенский Соборов – это борьба за веру, в том числе за постулат, что Сын Божий – это истинный Человек. Святые отцы отстаивали, что Он – совершенный Человек, полностью обладающий человеческим естеством, кроме греха. Одно из свойств человеческой плоти – ее изобразимость. Понятно, что существует много того, что мы не видим, но то, что видимо, – точно существует. И икона в этом смысле чрезвычайно значима.

Для нас важно, что мир Горний – рядом с нами, о чем настойчиво говорили святые отцы. Сын Божий воплотился, Он стал истинным Человеком, и Он недалек от нас, Он близ нас. И Горний мир весь близ нас. Мы можем этого не замечать, мы можем не обращаться к Небесному, но это не говорит о том, что Горний мир невозможно далек.

О языке иконы

Архимандрит Лука (Головков)

Икона изображает мир Горний, и у иконы есть свой язык. О его становлении мы можем говорить, начиная с самых древних изображений. Их сохранилось не так много, но все-таки достаточно для того, чтобы анализировать. Так, начиная с катакомб, мы не видим в изображениях глубокого пространства. Все Горнее – близ нас. Конечно, искусство может быть разным. В античном мире был и пейзаж, и нечто орнаментальное, близкое к натюрморту. Орнаменты присутствуют и в иконе, но главное, самое важное для изображения – человек.

Имеет значение и ракурс. Святые на иконах обращены к нам или анфас, или в «три четверти», редко когда в профиль: профиль – это поза необщения. И уж совсем редко, как большое исключение, показывается, что кто-нибудь повернулся спиной: это тем более поза необщения и даже пренебрежения. На Востоке попробуй от какого-нибудь правителя уйти, повернувшись спиной, – ничего хорошего повернувшемуся не будет. Конечно, второстепенные персонажи могут быть показаны и в профиль, крайне редко – со спины. Допустим, у великого Феофана Грека в композиции «Рождество Христово» пастух показан немного со спины, но это все-таки пастух, а не святой, к которому мы обращаемся. И, наоборот, животные изображаются всегда в профиль, потому что они Царствие Небесное не наследуют (вообще, вопрос, как и что произойдет с животными, человека не касается: Творец лучше нас знает, что будет).

Важная составляющая иконы – обратная перспектива. О ней много рассуждали, начиная с отца Павла Флоренского. Важны здесь и мысли Бориса Раушенбаха, который говорит, что вообще-то человек видит первый план в обратной перспективе. Почему? Потому что мы видим не глазом, а мозгом. Мозг мгновенно анализирует то, что отразилось на сетчатке глаза, переворачивает изображение наоборот, на ноги. И Раушенбах даже объясняет, почему так видит человек. Господь заложил так, что мы видим первый план в обратной перспективе, или в параллельной перспективе: нам важно оценить правильно ситуацию вокруг. Это жизненно важно – расстояние до опасности. Если мы будем оценивать неправильно, неадекватно, могут быть проблемы. Но обратная перспектива – это все-таки не реалистическое изображение первого плана, а изменённое.

Нелогичное в иконе

Снятие со креста, Церковь Св. Пантелеимона, Нерези, Македония XII век

В иконе присутствует много совсем нелогичных вещей. Какое-то изображение, например, может неожиданно прерываться. Так, на Евхаристии в Софии Киевской ноги ангелов за как бы подвисшим престолом видны, а столбцы сени над престолом, для чистоты композиции, – нет. Или в Снятии с креста в Нерези лестница, приставленная ко кресту, показана только с нижней части, до снимаемого с креста тела Господа. В музее христианского искусства «Церковно-археологический кабинет» Московской духовной академии в Свято-Троицкой Сергиевой лавре есть икона великомученика Георгия Победоносца, поражающего дракона. И там конь упирается головой и хвостом как бы в края иконы, а змей находится под ногами коня, но за ним. В то же время копьем, расположенным перед конем, Георгий прободает змея. Такого технически быть не может, но это неважно. Важно показать победу. Если змей будет перед конем, то тогда победа будет выглядеть не такой явной.

Причащение апостолов (фрагмент). София Киевская, XI век

Чудо Георгия о змие. XVI век, Новгород

Демонстрация, раскрытие смыслов очень важна для иконы. Она может быть надысторична, в ней возможны моменты пренебрежения историческими деталями. Допустим, в иконе Пятидесятницы среди апостолов изображен апостол Павел, хотя он еще не принял христианство. Но как представить Церковь апостольскую, которую оставил Христос на земле, без апостола Павла, первоверховного апостола? Невозможно. Так что перед нами – не детальное изображение исторического события, а стремление показать главный смысл: Господь на земле оставил Апостольскую Церковь. Без апостолов, без их преемников – святителей – Церкви не может быть. И это чрезвычайно важно.

Иногда нелогичность нужна, чтобы показать подвиг какого-то святого. Святитель Спиридон обычно изображается в полном богослужебном облачении, потому что главное для святителя – это совершение службы, совершение литургии. Если он не служит литургию, все остальное вообще не имеет значения. Но в то же время святитель Спиридон изображается в пастушеской шапке, потому что он был до своего епископства пастухом, и таким же смиренным, скромным остался навсегда.

Простота иконы

Икона с самого начала своего существования чрезвычайно понятна. Конечно, в более позднее время, в XVI веке и позже, были периоды, когда иконы становились сложными, мудреными, не всегда понятными. Но в древности в иконах всегда была ясность. Изображения в катакомбах и даже в ранневизантийский период часто не подписывались, но мы все равно сразу же понимаем, о чем речь. В катакомбах почти нет изображений, которые непонятны, потому что если человек хоть немного знает историю Церкви, вероучения, он считывает большинство сюжетов.

Всегда существовал строгий отбор того, что может быть изображено на иконе. Повторяю, главный в ней всегда – человек, а второстепенное могло отсутствовать.

На иконе все может изменяться относительно человека. Поэтому пейзаж и архитектура уменьшаются, появляются иконные горки, иконные палатки. В зданиях невозможно было бы жить, они чрезвычайно маленькие и просто обозначают, где происходит действие. Подобное было и в античности, только не столь радикально, как в иконе. Лошадь, скажем, изображалась меньше, чем в реальности, чтобы не заслоняла человека. Наоборот, какие-то мелкие детали на иконе могут очень серьезно увеличиваться. Допустим, у нас есть икона XVI века, где изображен преподобный Никита, столпник Переславский, совершавший различные аскетические подвиги, в том числе он открывал себя укусам комаров. И это на его житийных иконах изображается. Причем там комары – просто гигантские, поскольку если их показать в реальном соотношении, будет непонятно, какие-то мелкие точки. Или в катакомбах есть изображение, где Самсон побивает ослиной челюстью филистимлян. И челюсть там тоже такая мощная, иначе не разобраться, что за сюжет изображен.

Самсон, поражающий филистимлян ослиной челюстью. IV век н.э. Катакомбы на Виа Латина, Рим, Италия.

Подписи в иконах

Со временем в изображениях стало больше надписей. Хотя в ранневизантийское время все-таки их было не столь много, как после иконоборчества. Иконоборчество дало толчок к тому, чтобы подвести какой-то итог в размышлениях о богословии иконы, в осмыслении иконы, ее языка.

Отец Павел Флоренский даже говорил, что без надписи нет иконы, это душа иконы. Здесь он немного преувеличивает, усиливая свою мысль, но икона, конечно, подтверждается надписями. В древности надписи были предельно краткими, но в то же время достаточными для того, чтобы подтвердить, может быть, подчеркнуть какой-то еще дополнительный смысл. И это важно. Как хорошее название у картины или фотографии – это тоже украшение работы. Произведение может само по себе быть интересным, но название тоже играет значимую роль.

Икона в истории

Икона менялась в течение времени. Катакомбные изображения – это одно. Ранневизантийские изображения, даже IV–V века, и VII – это немного другое. После иконоборчества в средневизантийский период Церковь своим искусством утверждает победу над иконоборчеством, которое, как бы признавая Христа, Его в тоже время низлагает. Хотя иконоборческие тенденции в христианстве и даже у некоторых православных были и позже: это и протестантизм, да и сегодняшние разговоры о том, зачем в храме ковровая роспись, мы же на все не смотрим сразу, зачем в храме иконы современному человеку, – можно отнести к проявлениям иконоборчества. Конечно, мы можем спорить, насколько удачны были те или иные ансамбли росписей в XVII веке, тем более что со временем «читаемость» изображений ухудшается, а лучшее – это, конечно, созданное до средины XVI века.

Но все же хорошо ли, что храмы полностью украшены иконами, росписями? Нужно ли современному человеку столько образов? Помогают ли многочисленные образы современному человеку чаще молиться? И, с другой стороны, а нужны ли для Господа такие наши иконы-дары? Господь нам дал все, а мы Ему будем цедить как из пипетки, по капельке, минимизируя росписи в церкви? Проговаривая настроения некоторых людей, протоиерей Димитрий Смирнов говорил: «Я помолился в воскресенье, а дальше, Боженька, Ты меня не трогай, и я Тебя трогать не буду». Понятно, что человеку, живущему в миру, постоянно творить Иисусову молитву сложно, но помнить, что Господь над нами, ходить под Ним – это важно. Святитель Григорий Нисский говорит в «Трактате о человеке», что Господь по природе Своей – художник, и нас Он создал такими же. Анализируя созданный Им мир, мы видим, что он невероятно красив. Господь создает красоту с избытком, просто через край. Мы смотрим на мир – кто-то в микроскоп, кто-то в телескоп, кто-то невооружённым глазом, и везде – красота. Или вспомним, как говорится в Священном Писании:

«Посмотрите на полевые лилии, как они растут: ни трудятся, ни прядут; но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, ка́к всякая из них; если же траву полевую, которая сегодня есть, а завтра будет брошена в печь, Бог так одевает, кольми паче вас, маловеры!» (Мф. 6, 28–30).

Или какой-нибудь цветочек в лесу вырос, расцвел и умер, и вообще никто его не увидел. А может быть, кто-то на эту поляну вышел, и его душа запела от такой красоты?! А в храме мы для Господа почему тогда хотим сделать мало, а то и скучно, безлико? Настрой иконописца, настрой церковного искусства чрезвычайно важен.

Итак, икона менялась. Палеологовское искусство, с XIII века, – оно другое. После исихазма, который так очевидно, светоносно проявился в иконе, ничего уже особенно не менялось. И если средневизантийская икона говорит о том, что Церковь победила последнюю ересь, показывает искусство стабильное, успокоенное в Господе, то палеологовское искусство – немного о другом, о том, что мы все здесь временно, но сопричастность Вечности нас преображает.

Пантократор. Византия, 1363 г.

Западное влияние

Большую роль в определенный период сыграло западное влияние. Для греков – с середины XV века, после падения Византийской империи. Для нас это особенно актуально с XVII века, с Симона Ушакова, а дальше влияния становилось больше.

Западное искусство по-другому представляет мир, чем древняя икона, оно с глубоким пространством. Отец Павел Флоренский говорил о том, что прямая перспектива появляется, когда религиозность ослабевает. Так было и в античном мире, так было и позднее, в христианской Западной Европе. В эпоху Возрождения религиозные воззрения, нравственные позиции были спорные, мягко говоря. В искусстве это проявлялось в имитации здешнего мира, а для иконы это не очень характерно, не очень хорошо. Неглубокое пространство, отбор изображаемого важны для иконы не только потому, что все это говорит о вечных смыслах, но и потому, что не отвлекает человека от молитвы. Икона должна помогать молиться, открываться вечности. А картина может требовать внимания, разглядывания, рассуждения. И тогда человек улетит куда-нибудь в мыслях вместо того, чтобы молиться. И ведь в XVIII–XIX веках изменения привели к тому, что икона отучила молиться на священные изображения. Конечно, когда верующие в XVIII, в XIX веках приходили в храм, они прикладывались к иконам, смотрели на них, но молились они не на икону. Даже есть изображения, где, например, преподобный Серафим Саровский молится, опустив взгляд. Потому что живоподобная икона не помогает молиться. Да, она может напомнить о вечности, но дальше идти не поможет.

В этом смысле мне понравился пример отца Сергия Булгакова. Он, еще будучи настроенным нерелигиозно, увидел Сикстинскую Мадонну Рафаэля, и эта встреча стала для него мощным духовным опытом, который его ошарашил, сподвиг прийти в Церковь. Уже будучи священником, в эмиграции, он специально поехал посмотреть произведение Рафаэля и думал, что сейчас испытает еще большее чувство, получит новый толчок к духовному развитию. Но эмоционально он ничего не увидел. Потому что живописная икона, пусть и великая (у нас Рафаэлю подражали очень сильно), конечно, выше, чем изображение сиюминутного, земного. И в этом смысле она может помочь войти в Церковь. Но в Церкви она не очень помогает. При том, что отец Сергий Булгаков – не подвижник благочестия, не исихаст, он священник со спорными богословскими позициями, но тем не менее ему живописная икона больше уже ничего не говорила.

Итак, живописная икона может иметь место? Может, конечно. Живописная икона помогает обратиться к Небесному? Помогает. Но является ли она идеалом? Нет. Может ли она помогать летать в молитве? Нет, полета не будет. Вот почему так важна именно древняя икона.

Думать о вечном

Человеку необходимо задумываться о вечных вопросах. Потому что просто жить какими-то земными радостями – это, конечно, хорошо, но жизнь-то однажды закончится. И человек живет не только для этого. Естественно, мы неизбежно должны задуматься об окружающих, о себе, о семье и так далее. Но в то же время нужно думать и о вечном.

Икона – запечатленная молитва, она показывает идеалы Православия.

Причем, как говорил отец Павел Флоренский, древняя каноническая икона говорит о вечном во вселенском масштабе. Она соборная, вселенская, и она понятна всем. Поэтому икона сейчас в музеях занимает достойное место. Икона показывает суть Православия, его устроение, его настрой. И человек должен проверять себя: это искусство трогает струны моей души, это мне близко? Соприкосновение с иконой помогает обратиться к Господу.

Аристократичная Москва и суровый Новгород

Троица Ветхозаветная. Рублев Андрей. Ок. 1411 г.

Икона показывает устроение не только в целом христианства, но сообщает и об особенностях устроения жизни в конкретных местах, где была написана. Поэтому у нас есть икона византийская и русская, и даже – новгородская и московская, псковская и других школ. Московская школа – преподобный Андрей Рублев, Дионисий, и мы видим, что это, конечно, икона столицы. Мы видим, что это Третий Рим, совершенно великолепнейшее искусство, очень тонкое, аристократичное, возвышенное, совершенно удивительное.

Икона Новгорода – в меньшей степени, новгородской провинции – в большей – понароднее, попроще, в ней нет сложных нюансов. Там даже пробел иной, чем в Москве, где он сложный, более мягкий. В Новгороде все немного конкретнее, жестче, ведь это Новгородская республика, лихие северяне. Псков – такой собранный, сдержанный по цвету, с удивительно сосредоточенными ликами, потому что надо быть начеку: Прибалтика рядом, немцы, всегда может быть угроза. В то же время в псковских иконах присутствует красота цвета. Там сдержанные цвета, но какие: прекрасные зеленые, нежные красные...

В общем, икона, кроме главного, говорит и о народе, и даже о природе тех мест, где ее писали.

Икона, кроме главного, говорит и о народе, и даже о природе тех мест, где ее писали

Существует альбом Вадима Евгеньевича Гиппенрейтера, в котором размещены его фотографии карельских икон и природы, причем на одной странице икона, на другой – природа. И видно, что это речь об одном регионе.

На юге цвета насыщенные, у византийцев синий – такой ярчайший, какого у нас не представить. У нас все другое. У южан все темпераментнее, объемнее.

Но общность православного искусства гораздо важнее, чем все эти региональные и индивидуальные особенности.

Что нужно иконописцу

Иконописец должен быть человеком, который по-настоящему молится. Без этого ничего не будет. Конечно, ему важно изучать опыт предыдущих поколений тщательно, внимательно.

Еще раз о красоте

Шествие праведных в рай. Фреска работы прп. Андрея Рублева. Успенский собор Владимира. Фото: Антон Поспелов / Православие.Ru

Современная икона тоже может быть неинтересной. Она может быть правильной, но не очень красивой. Иконописец Александр Николаевич Солдатов очень любит говорить о красоте. Икона, конечно, должна быть красивой, потому что одно из имен Божиих – Красота. Господь безмерно красив, если мир Он создал столь великолепным.

Евгений Николаевич Трубецкой говорил, что ему очень нравилась картина-икона Васнецова «Шествие праведных в Рай» во Владимирском соборе в Киеве. Потом он увидел этот же сюжет у Андрея Рублева и понял, что это совсем другое, тонкое, одухотворенное, прекрасное. Конечно же, икона должна быть такой.

Монахиня Иулиания (Соколова), известный иконописец XX века, постоянно замечала, что своим языком древняя икона подчерчивает: речь в ней об ином мире. Но и своей красотой икона должна свидетельствовать красоту Горнего мира. Мир Божественного чрезвычайно красив, он полон радости.

Своей красотой икона должна свидетельствовать красоту Горнего мира

Да, грядущий Страшный Суд страшен. Но в то же время это и встреча с Господом. Поэтому говорили святые: «Гряди, Господи Иисусе!» Мы боимся, потому что мы, может, себя неправильно оценивали в каких-то поступках. Но в то же время мы чаем встречи с Господом, надеемся на Его милость, надеемся на Его любовь, безмерную любовь к человеку.

Красота иконы в XX–XXI веках стала по-особенному понятна. А открывать икону в России начали только в XIX веке. В XVIII веке мы смотрели на Париж. А в Париже сначала революция случилась в конце XVIII века, а потом Наполеон вообще испортил впечатление о Франции. В то же время нужно учитывать, что там тоже была волна романтизма, и отношение к Средневековью поменялось в лучшую сторону. Раньше, с эпохи Возрождения, средневековое искусство оценивалось как варварское. А здесь начали интересоваться готикой. И у нас к готике обращались. С другой стороны, начали и на свое Средневековье смотреть, но древнерусское поначалу воспринималось как неумелое, архаичное, с неумением рисовать, строить перспективу.

В XX веке ситуация поменялась. И если человек, привыкший к живописной иконе, не мог понять иконописного языка, то человек, видевший разнообразие искусства авангарда, уже воспринимал язык иконы. К концу XIX – началу XX века научились грамотно реставрировать, и сейчас мы видим это богатство, которое, к счастью, сохранилось, великое достояние Православия и Русской Церкви. Это удивительное искусство, которое вдохновляет не только иконописцев, но и других художников.

Позднюю икону тоже нужно ценить, сохранять. Я вообще за сохранение. У нас иногда звучат подобные мнения: «Это было создано в 1960-е годы, это же тебе не Рублев, можно закрасить». Такой подход неправилен – это тоже наше достояние. Это то, что было создано исповедниками в годы гонений. К этому нужно очень бережно относиться. Но вот надо ли этому подражать?.. Не знаю.

Хочется все-таки, когда есть возможность, обращаться к чему-то высокому, древнему по настрою, по характеру.

Порой можно услышать: «Икона должна быть современной». Она в любом случае будет современной: художник не может не привносить своего, даже когда он пишет копии. Найдутся и характер свой, и свои особенности. Мы узнаем современных иконописцев, у них есть свое лицо. И в то же время важно ориентироваться на какие-то по-настоящему великие образцы, вдохновляться ими.

Это большое дело. И иногда у нас так бывает, что какие-то средства нашлись в храме, и предлагают: а давайте сейчас прямо весь храм украсим, и напишем иконостас, и росписи сделаем. А сил при этом нет творческих. В итоге получается не очень радостная картина. Хочется входить в храм и видеть там качественное искусство, помогающее молитве, а не что-то другое. Лучше сделать меньше, но по-настоящему глубокое, прочувствованное, показывающее небесное.