«В самый страшный момент жизни нужно положиться на Господа»

Художник: Margaret Evangeline Wilson

– Головой я осознавала, что нашему сыночку будет лучше с Господом. Нам всем будет лучше с Господом. Но я все равно просила, чтобы Тришунька не умирал. И чувствовала, что если Бог оставит его, то только ради нас, родителей. Он же был совсем маленький и не понимал, что с ним происходит. А вот нам было бы без него очень плохо.

Виктория… Вика, которую я очень люблю. Она говорит медленно, тяжело. Время от времени останавливается и глотает слезы. Ей очень сложно вспоминать те дни.

А мне сложно писать. Этот материал лежал у меня почти год. Я все никак не могла решиться и начать. Потому что знала: мне придется прожить все вместе с Викой. Я буду плакать, буду пить валерьянку. Даже зная, что сейчас у них все хорошо.

«Самое страшное – возложить все на волю Божию»

Да! Сейчас хорошо. И в конечном итоге эта история – о милости Божией, Его Промысле. О сложном пути к счастью и настоящей вере. Только вот настоящая вера – это совсем не просто.

Вера – это не знать, что Бог есть. Это взять свой крест и идти за Ним

– Мы часто говорим: «Мы верующие, мы такие верующие». Но вера – это не знать, что Бог есть. Это взять свой крест и идти за Ним, – сказал мне как-то отец Евгений, священник с новых территорий.

– Знаешь, что было самое страшное?.. Возложить все на волю Божию! – вспоминала Вика. – Это было так страшно!!! Ты стараешься верить Господу, но ты боишься. Потому что может быть не так, как ты хочешь. И тогда – все…

Но это будет потом, потом… Когда у Виктории и Игоря родится их единственный сын. А до этого никто из них уже не собирался создавать никакую семью. И у него, и у нее в прошлом были тяжелые события.

Для Игоря это второй брак. Первая жена умерла в 2001 году.

– Ее звали Юлия, – рассказывала мне Вика. – Очень хорошая была женщина. А вот деток у них не было. Она болела онкологией. Игорь очень переживал ее уход. Когда после смерти супруги начал ходить в храм, какое-то время даже собирался в монастырь. Потом понял, что это не его. Но много помогал в Новоспасском. Подружился там с монахом Адрианом. И трудился то на просфорне, то в трапезной, то посуду мыл. Я эту дружба застала.

Примерно в это же время Вика тоже начала ходить в храм. О ее непростом пути к Богу, о том, как она даже оказалась в то время в больнице с нервным расстройством после того, как случайно попала на отчитку, я писала ранее. После этого она решила, что с таким своим «анамнезом» просто не имеет права выходить замуж. И готовилась к монашеской жизни.

Укрепило веру, но забрало силы

– На самом деле, я тогда была счастлива, – рассказывала Вика. – Я окончила регентские курсы при Даниловом монастыре. Тайком от мамы. Она тогда в храм не ходила и не обрадовалась бы. Я ушла со всех светских работ и с неофитским рвением помогала моему духовнику. Мы снимали православный фильм, я была продюсером и много чего еще делала.

Но в 2012 году у Вики заболел папа. Рак горла. Здесь, в России, врач, который его смотрел, сказал, что у нас он просто не доживет до операционного стола. Слишком большая бюрократия. Духовник Виктории благословил везти его за границу.

– Но это было невозможно, – говорила Виктория. – У нас не было на это денег. Что делать? Продавать единственную квартиру?.. Тогда я рискнула и написала письмо, которое разместили на православном сайте. И откликнулось огромное количество народа. Я даже не ожидала. Это была милость Божия. Меня даже батюшка спрашивал: «Что ты там такое написала?» – «Что есть». И папа остался жив! В Германии его вылечили. Это было подарком от Бога и огромным счастьем! Те события очень укрепили меня в вере, но и забрали столько сил, ты не представляешь! Сейчас-то просто говорить… А тогда у меня наступило выгорание. Иногда даже на литургию не могла встать. Ушел и неофитский запал. Думала я уже не о монашестве (в эту сторону я не очень продвинулась), а на кого бы опереться. Хотя одновременно гнала от себя эти мысли. Все было очень сложно.

«Это как выйти замуж по благословению, а не по любви»

В 2014 году Виктория оказалась на Святой Земле. И пришла с этим своим состоянием ко Гробу Господню.

– Я зашла в Кувуклию и… застряла там. Я оказалась в самой глубине. А она же очень маленькая. Только хотела выйти – зашли следующие люди. Я осталась. Они вышли – зашли следующие. Я опять осталась. Мне даже стало страшно: «Что ж такое? Никак не могу выйти из Кувуклии». Потом зашел монах. И этот камень он начал накрывать покрывалом. Это престол, там служится литургия. Я совсем растерялась. Увидел меня и показал, чтобы я вышла. Я потом все думала: почему я там застряла? И, знаешь, у меня там было такое чувство, как будто отец обнимает перед дальней дорогой, перед какими-то испытаниями…

После Святой Земли Виктория оказалась в Греции. С рабочей экспедицией – они снимали там фильм. И заночевали в Вознесенском монастыре.

– Там герондисса, мать Анисия. Мы с ней и раньше виделись. Я всегда ждала, что она мне скажет что-то важное. Многие от нее этого ждут, потому она очень духовный человек. И в этот раз хотела услышать от нее ответ: что мне дальше делать? Замуж или все же идти в монастырь? Она попросила всех выйти, кроме нашей прекрасной переводчицы, и задала мне один единственный вопрос. Я на него ответила, и она сказала: «Пока тебе не нужно в монастырь. Это как будто выйти замуж по благословению, а не по любви». И хотя я уже все понимала, очень расстроилась. Потому что нужно же что-то теперь делать. Супруга где-то искать. Вокруг было много верующих мужчин, но ко мне никто не подходил ни с какими серьезными намерениями… Но я молилась. А потом в этом же году я познакомилась с Игорем. И поняла, что Господь мне послал именно то, что я просила. Тютелька в тютельку.

«А мы хотели венчаться прямо сейчас!»

Встретились они в Новоспасском монастыре, где Виктория иногда пела.

Он рассказал, что тринадцать лет назад похоронил супругу, очень тяжело переживал ее уход и больше жениться не собирался

– Он шел по дорожке, и я еще подумала: «Надо же, какой симпатичный молодой человек. Наверное, благотворитель». Но никаким благотворителем он не был. У Игоря тогда были финансовые сложности, бизнес весь развалился. Он думал идти работать в такси. Но мой духовный отец К., с которым он тоже в Новоспасском познакомился, его в итоге отговорил. Взял к себе водителем. И сказал: «А параллельно Викторию учи водить». Начал учить, и это был ужас и кошмар. Но это уже другая история. Главное – я была уверена, что Игорь женат, потому что у него было обручальное кольцо. Но со временем мы разговорились, и он сказал, что жены у него нет. – «А кольцо?» – «Специально ношу, чтобы ко мне женщины не приставали». И рассказал, что тринадцать лет назад похоронил супругу, очень тяжело переживал ее уход и больше жениться не собирался.

Я была поражена. У меня после болезни папы все еще было свежо. И он как-то сразу стал для меня очень близким человеком. И он, наверное, тоже почувствовал эту близость. Правда, потом признавался, что сначала меня вообще никак не воспринимал: «Какая-то пигалица». Я ему не нравилась совершенно. После того разговора как будто заново увидели друг друга.

Очень быстро Игорь сделал Вике предложение. Она не ожидала. Была и рада, и одновременно переживала, все ли будет хорошо.

– Он потом говорил, что купило его то, что я была очень послушная. А сейчас: «Если бы я знал, какая ты, сто раз подумал бы». А я сама не знала, какая я. Я думала, что послушание мужу – это самое простое. Но наступает момент, и ты слушаться не можешь.

Поженились они не без подводных камней.

– Я, как героини твоих рассказов, когда-то думала, что все у меня в жизни будет правильно. Семья, дети… Но все пошло не так. Много всего было, я рассказывала. Но тут я, наконец, выхожу замуж. И решила, что теперь-то точно все будет как надо. Подойдем к отцу К, он благословит, мы повенчаемся… Пришли, а он сказал, что прямо сейчас венчать нас не будет, а надо полгодика подождать. А мы хотели прямо сейчас! Сию секунду! Мы уже несколько месяцев встречались. И это были такие детские, невинные отношения. Мы были в таком шоке! Очень сильно обиделись и ушли. С работ, от батюшки, отовсюду. Я – еще и потому, что с духовника Господь же спрашивает. И если наделаю глупостей, то по крайней мере не под его духовным руководством. Но это все было очень болезненно. Слава Богу, у Игоря был свой духовник и знакомые священники. Они нас «дотянули». Через несколько месяцев мы расписались. А вот повенчались только через два года. Раньше не было возможности.

Духовник Игоря сначала сказал год подождать, а потом он заболел. Он жил под Рязанью (Игореша там помогал строить часовню), и ездить туда-обратно нам было непросто. В итоге он нам разрешил венчаться в Москве. У меня было белое платье – очень красивое. Я же первый раз замуж выходила. Все было так прекрасно. Мне тогда было тридцать девять лет. А монах Адриан из Новоспасского говорил про меня Игорю: «Твоя четвертина». Я обижалась. А потом поняла – Игорь же был женат. Поэтому Юля – одна четвертина, я – вторая четвертина.

«Смотрите: у него синдром Дауна!»

Жили они у Викиной бабушки. Она была лежачей, и ей требовался уход.

– Она умерла через полгода после нашего венчания. У нее началась тяжелая деменция, кричала ночами. Правда, кричала: «Господи, помилуй!» А пока что-то понимала, очень хотела увидеть правнуков. Мы тоже мечтали о детках, молились. Но одновременно я переживала, как я буду за ней ухаживать, если еще и беременность, и ребенок? Ее уход был и болью, и облегчением. Слава Богу, бабуля перед смертью соборовалась, причастилась. А вот детей у нас не было.

Через год Вика с Игорем поехали в Крым, побывали у святителя Луки (Войно-Ясенецкого). Молились ему о потомстве. Окунались в святые источники. Но время шло, а беременность не наступала.

– Но, если честно, я уже не надеялась. 2019 год… Помню, было много яблок. Мы их собирали на даче, я пекла всем пироги, шарлотки. Еще я покупала много подарков крестникам. В какой-то момент было чувство, что я как будто для себя это делаю. Это была осень. А зимой обратила внимание, что у меня нет ничего по-женски. Подумала, что климакс. Но на всякий случай сделала тест: две полоски. Игорь обрадовался жутко! Все поверить не мог.

Вика очень не хотела становиться на учет в обычную поликлинику. Думала, что ее там поколотят за такую позднюю беременность. Поэтому через какое-то время пошла сдавать ХГЧ в платную. Результаты оказались очень низкими для ее срока.

– Я подумала, что беременность замерла. Очень сильно ревела. Поехали тоже в платную клинику к гинекологу.

Она посмотрела меня и сказала: «Срочно на УЗИ!» Узист все изучил и отправил меня обратно к врачу. Оказалось, что у меня уже семнадцать недель. Потому и ХГЧ низкий. Я-то думала, что срок меньше. Нормальный ребенок. Хорошо развивается. «Побольше валерьянки выпейте и идите становитесь на учет», – сказала гинеколог. Я выпила, пошла и встала. Мы были очень счастливы.

Беременность протекала легко. Все анализы и УЗИ были в норме. Правда, ближе к родам Вику положили на сохранение. Плод расположился очень низко.

– Я там пробыла месяц. В июне мне сказали: «Все! Завтра вписываем!» А ночью я встала есть абрикосы, их мне Игорь привез. У меня отошли воды, и я оказалась в родильном. Положили на сломанное кресло и забыли про меня. Рядом делали кесарево, и был еще и пересменок. Я начала рожать, а крикнуть не могла – спазм горла. Хорошо, что нянечка забежала, позвала врачей. Все прошло хорошо. Сын! Мне его дали. Он лежал на мне весь такой фиолетовый. А я была так счастлива! А потом пришла педиатр. Такая пожилая женщина. Она взяла моего малыша и показала всем: «Смотрите! У него синдром Дауна!» И в эту секунду я увидела, что он какой-то не такой. И знаешь, я почувствовала, что я его не люблю, что-то такое ледяное было внутри. Но буквально секунду. Я эту мысль от себя сразу отогнала.

«Когда были проверки, они иконы прятали»

Ребенка сразу забрали на обследование. Когда уносили, одна медсестра вдруг воскликнула: «Подождите, пусть она его хотя бы поцелует».

Я была очень несчастной мамой. Всем приносили детей – а мне нет

– Они все там очень за меня переживали. Очень радовались, когда я родила сама. А после слов педиатра просто оцепенели… Потом меня перевели в палату. И было очень плохо. Я ничего не знала о синдроме Дауна, кроме того, что это ужасно. Думала, что жизни впереди никакой нет. Что Игореша, скорее всего, от нас уйдет. Не потому, что он плохой. Мне казалось, что для мужчины очень тяжело, если ребеночек не здоров. И, знаешь, я ведь ему сначала не сказала про синдром. Он первый раз в жизни стал отцом. И я хотела, чтобы он хоть немного побыл счастливым папой. Хоть несколько часов. А я была очень несчастной мамой. Всем приносили детей – а мне нет. Я встала и сама пошла: «Я хочу посмотреть на него!» Он лежал в кювезе. Такой маленький. Всего себя поцарапал ноготками. Мне дали его покормить. И я не хотела уходить. Еще и потому, что там было прохладнее, чем в палатах. Была дикая жара, народу – как селедок в бочке. Был ковид, многие роддома закрылись, и нас запихнули всех сюда. Потом ночью я ходила по коридору и рыдала. Решилась, наконец, рассказать все мужу. Спросила его: «Ты, наверное, не будешь с нами?» Тут же получила по первое число за свои глупости: «Ты что, совсем с ума сошла?! Куда я уйду?!»

Выписали их из роддома через два дня. Сердце у ребенка было в порядке, поэтому держать не стали. Из-за пандемии старались всех отправлять как можно быстрее. Но так как у малыша была желтуха, консилиум врачей решил перевести их в больницу святителя Луки (Войно-Ясенецкого) в Солнцево – прокапать. Там же должны были взять анализ на кариотип. Чтобы расставить все точки над «и».

– Конечно, я согласилась ехать. Но переживала и расстраивалась вот о чем. Был же ковид, я говорила, ограничения. И мы с Игорем не виделись еще с моего сохранения – больше месяца. И вот мы опять куда-то поедем. Он и меня не увидит, и малыша. Но та пожилая педиатр, которая объявила о синдроме… Она такая хорошая. Когда нас с сыночком грузили в скорую, она на свой страх и риск разрешила нам с мужем попрощаться. Он подержал ребенка на руках – закутанного в кучу одеял. Мы и пообнимались, и поплакали. Врач та нам какие-то очень душевные, теплые слова сказала. В том перинатальном центре вообще были прекрасные медики. У них иконочки были в шкафах. Когда приходили проверки, они их прятали.

«Никогда не думала, что ребенок может так смотреть»

С благодарностью вспоминает Вика и врачей больницы святителя Луки.

– Очень тактичные. Никто ничего такого не говорил. Генетик наоборот сказала: «Ой, он такой хорошенький!» Очень поддерживали мамочек. Детки там были очень тяжелые. Кто-то дышать не мог сам. У кого-то судороги. Из разных совершенно городов. А поскольку был ковид, то малышей забирали. Вот он рождается. У него какая-то тяжелая патология. Везут туда, а маму не везут. Потому что маме нужно пройти кучу всяких анализов, чтобы ее допустили к ребенку. И некоторые детки по два-три месяца лежали одни. Их выкармливали нянечки. И вот когда мам, наконец, пускали, они были и счастливы, и плакали одновременно. Состояние-то тяжелое. Сын мой был самым легким… Его положили под капельницу. Там он открыл глазки – второй раз за свою жизнь. Когда он первый раз их открыл в роддоме, они были голубые. А тут – темно-карие. Как у моей бабушки, которую я очень любила. И темно-карие ее глаза – это было для меня самое прекрасное. И смотрит на меня этими глазами… А в них столько любви! Я так удивилась. Я никогда не думала, что новорожденный ребенок может так смотреть.

Взяли анализы. Пока ждали результат, Вика читала в интернете про синдром Дауна. Почему-то постоянно попадались какие-то страшные фотографии – то язык висит, то глаза безумные на выкате. Как из советских учебников.

– И когда ты до этого никогда не сталкивался, все это кажется таким ужасным, страшным. Я очень переживала. Из-за внешности переживала, из-за всего. Рыдала все время. Хотя он был очень хорошенький. Слава Богу, врачи были такие спокойные: «Ну чего вы переживаете? Ну, будет он немножечко хуже учиться, чем остальные. Есть “Даунсайд ап”…Туда обратитесь». А Игорь так до конца и не верил, ждал, что ничего не подтвердится.

Еще они долго не могли выбрать имя. Во время беременности, ничего не зная о синдроме, Вика думала назвать сына или Арсением, или Паисием. А если родится девочка – Паисия. Она очень любит греческого святого.

Я просила святого Трифона, чтобы, если синдром все-таки подтвердится, наш Триша хотя бы был симпатичный

– А из-за всех этих событий у меня просто все повылетало из головы, – рассказывала она. – Прошло десять дней, а мы так и не придумали ничего. Даже врачи сказали: «У вас на палате написано: “Малыш номер такой-то”. Может, уже назовете?» – «Да-да, мы с папой думаем». Хотя у нас мысли были, честно говоря, совсем о другом. В итоге муж сказал: «Давай, если не будет синдрома, назовем Трифоном. Это мой любимый святой». – «А если будет синдром? Так нечестно! Давай в любом случае назовем Трифоном» – «Давай!» А я потом подхожу к кроватке и не помню, как зовут. То ли Тихон, то ли Трофим. Ааа… Там птичка на иконе – точно, Трифон! И я просила этого святого, чтобы, если синдром, наш Триша хотя бы был симпатичный. Чтобы внешне не очень было видно. В итоге синдром подтвердился – мозаичная форма. Но ты мальчика нашего знаешь…

Знаю: красавчик!

«Мы были счастливы, что у нас есть ребеночек»

Вика вспоминает, что очень уставала в больнице. И от постоянного недосыпа – что все время нужно было контролировать и капельницу, и маску, когда Триша лежал под лампой. И от переживаний и слез. От тяжелых мыслей. Иногда она даже думала, что им Тришу подменили в роддоме. И вот этот мальчик с синдромом Дауна – вообще не ее ребенок.

– Потому что моей маме так подменили, когда она меня родила. Принесли однажды другую девочку. И мне становилось страшно… Потом я посмотрела изображения первого УЗИ. Раньше я не понимала, что там. А теперь увидела – это же точно мой Тришунька. Вот его личико, вот – разрез глаз… Мой! Но от этих мыслей можно было сойти с ума. Еще и гинеколог, к которой я ходила, когда я ей позвонила, сказала мне: «Вы, давайте, быстрее родите другого – здоровенького». Это было для меня такой дикостью. Но, знаешь, когда особенно накатывало, у меня вдруг появлялось чувство, что рядом стоит Богородица. Это было не видение, не воображение. Просто ощущение, что Она всегда рядом – со мной, с детской кроваткой. Это меня очень утешало… Потом нас выписали.

Когда особенно накатывало, у меня вдруг появлялось чувство, что рядом стоит Богородица

Вика вспоминает, что первое время малыш был как тряпочка. Слабенький-слабенький. Но так как ни у нее, ни у Игоря до этого детей не было, то они это воспринимали спокойно. Думали, что так и надо.

– Сравнение пришло позже. Когда он немного подрос. Я видела на улице других деток и замечала, что они делают и то, и это. А Тришунька – нет. И это было больно. Но и быстро проходило. Несмотря ни на что, мы были счастливы оттого, что у нас есть ребеночек.

Но родителям они сказать не решились. До сих пор. А Трише уже шесть лет.

– В моей семье всегда не очень хорошо относились к инвалидности.

Подумали, что чуть позже все расскажем. И вот мамочка моя умерла и так и не узнала, что у Тришки синдром Дауна. Папа Игоря умер – не узнал.

Муж хотел лично ему объяснить, когда тот в гости приедет. Он в другом городе жил. Не успел.

«У него что – желтуха?»

Жили… Грустили, радовались, ходили в храм. То быт, то молитва. Все как у всех.

Почему-то очень хорошо запомнила Вика один момент. На сайте «Даунсайд ап» ей попалась статья про мальчика с синдромом Дауна, который заболел лейкозом. Как он сначала ручку сломал, потом ножку. Сдали анализы – низкие тромбоциты. От болезни кости стали хрупкими.

– И у меня почему-то отложились в голове эти низкие тромбоциты. Ну, отложились и отложились – и все. На себя я это никак не примеряла. Даже когда мы пошли с сыном к ортопеду, и тот вдруг спросил: «Почему он такой желтый?» – «Мы едим много тыквенного пюре». – «А у него не желтуха?» Сдали анализы. Никакой желтухи. Потом ходили к неврологу, она сказала, что понижены тромбоциты. «Но ничего страшного. Педиатр объяснит».

Но тогда же они получили путевки в Туапсе. Поэтому до педиатра так и не дошли. Поехали отдыхать. Стояла чудесная осень, вода в море была еще теплая, и Вика с Игорем даже его окунали.

– Все было замечательно… Прекрасный санаторий, прекрасные люди. Единственное – Трифон вдруг начал сильно потеть. Я переживала, что он простудится, и ругала Игоря, чтобы он закрывал окна. У него тогда лезли зубы (ему был год с небольшим), и было почему-то много крови. Скакнула температура. Но все говорили, что ничего страшного. Зубы же. Да и в целом он был веселый. А потом массажистка спросила: «А что у него с ножками? Обгорел? Странно: осенью такого не бывает?» А у него, правда, ножки как будто обгорели.

Закончилась путевка, и они вернулись в Москву. А в начале ноября мальчик сильно заболел – простудился. И болел так странно. То выздоравливал, то опять все возвращалось. И так кругами.

«Вы мне не поможете! Мне нужен священник!»

– Ставили ОРВИ, потом – отит, – рассказывала Вика. – Триша начал все время плакать, не сходил с рук и перестал спать. Педиатр назначила анализы, мы вызвали на дом платную лабораторию. В тот же день нам позвонила директор этой клиники и сказала: «У вас очень плохие анализы! Нужно срочно вызывать врача!» Когда я их увидела, там правда было все красное. И у меня мелькнула мысль, что это лейкоз. Позвонили знакомому гомеопату, и та сразу: «Бегите в поликлинику, берите направление на госпитализацию». Приехала скорая. Потрясающий молодой человек. Очень светлый во всех смыслах. Он нас не торопил, подбадривал. Мы очень нервничали. Очень!!! Очень было плохо!!!

Вику с сыном привезли в Морозовскую больницу. Сначала положили в гематологию, чтобы взять пункцию.

– А он брыкается, это же больно. Его нужно держать. А я смотрю: у него кожа покрывается такими красными точками. Сосудики лопаются. А сам он – серо-зеленый. Но, наверное, потому что у детей с синдромом Дауна чувствительность снижена, он все равно это легче переносил. Даже в ладоши захлопал. Что еще?.. Мамочки, которые лежали в гематологии, говорили: «Долго будете лечиться, месяц. Но потом все будет хорошо». А я думала: «Боже! Целый месяц в больнице!»

Вскоре их перевели в онкологическое отделение.

– Народу нет. Никого не пускают, чтобы инфекцию не занести. И вот я несу Тришуню по коридору. На каждой палате – имя и фамилия ребенка. А я иду, и мне кажется, что это как на кладбище – надгробные плиты. Рыдала я там, конечно… Днями и ночами. Без остановки. Не спала. Что у меня было с лицом – не передать словами. Иногда смотрела на Тришу и думала, что он точно умрет. Ко мне приходила психолог, пыталась привести в чувство. Говорила: «Я верю, что все будет хорошо! Я верю во врачей!» Но я ей сказала, что психологов плохо воспринимаю. Особенно сейчас. «Вы большое дело делаете! Вы поддерживаете мам. Но мне вы не поможете, не приходите больше. Мне нужен священник!»

«Не будь неверующей, но будь верующей»

У мальчика оказалась одна из самых опасных форм лейкоза – болезнь очень быстро развивалась.

У мальчика оказалась одна из самых опасных форм лейкоза – болезнь очень быстро развивалась

– Триша находился в очень тяжелом состоянии. Уже была жидкость в легких. И нам нужно было принять решение, делаем ли мы химиотерапию. Мы очень переживали. Молились и всех просили молиться. Я вообще молилась без остановки. Мы и лейкоза боялись, и химиотерапии. Тем более что нам откровенно сказали, что многие дети ее не переносят и умирают. Там же все клеточки выжигаются… И это такое состояние, знаешь… Ты ничего не можешь сделать. Ни спрогнозировать, ни как-то помочь, от тебя ничего не зависит. Тебе нужно просто закрыть глаза и предаться воле Божией. А это очень и очень страшно. Потому что мы-то хотим, чтобы Господь оставил его нам, не забирал. А что лучше?

Вика вспоминает, что еще до того, как вышла замуж, она побывала в Псково-Печерском монастыре. И попала к архимандриту Адриану.

– И он вдруг мне сказал: «Не будь неверующей, но будь верующей». Я так удивилась – я же вроде верующая, в храм хожу. А когда Тришунька заболел, эти слова, которые я вспомнила, очень мне помогли. Особенно тогда, когда надо было доверить все Богу… А еще в больнице я вспомнила митрополита Месогейского и Лавреотикийского Николая. Мы когда-то брали у него интервью в Греции. Он очень хороший человек, потрясающий. И такой – с рассуждением. И я попросила нашу переводчицу Ксению Анатольевну ему написать про Тришин лейкоз, про химиотерапию, про наши страхи. Спросить, как нам быть. Владыка ответил, что сейчас медицина в хорошем состоянии. Деток вылечивают. Мы это восприняли как благословение делать.

Вика признается, что врачам с ней было тогда трудно.

Он пытался оторвать катетер. И нужно было контролировать, чтобы он этого не сделал. Я никуда не выходила

– Первая химия была очень тяжелой. Сын часто лежал без сознания. А в другие моменты он пытался оторвать катетер. И нужно было контролировать, чтобы он этого не сделал. Все вообще контролировать. На маму там многое ложится. Я никуда не выходила, чтобы ничего не занести. Нельзя было кормить грудью. Был горячий термос, и я заваривала кашки. Триша еще и писался все время из-за капельниц. Никаких памперсов не хватало. А это же бактерии. Игорь приезжал каждые два-три дня с горой выглаженного белья… Нужно было постоянно мерить температуру. Я разбила три градусника. Ругалась на сестричек, была в страшном состоянии. И одновременно – молилась, молилась… В какой-то момент мне разрешили кормить грудью. Мы вместе засыпали, и иногда я себя чувствовала как в раю. Я не знаю почему. Я не могу это объяснить. Вроде все страшно, а я – в раю.

Наверное, я могу объяснить. Однажды отец Евгений, тот священник с новых территорий, сказал мне:

– Когда общаешься с людьми, которые умирают от болезни или у которых другая беда, с одной стороны, тяжело. А с другой – очень чувствуется благодать. Что Господь прямо здесь.

…Как в раю, а потом опять отчаяние. Качели…

«Мы стояли и смотрели в окошко на храм»

К Вике с Трифоном пришел больничный священник, отец Алексий. Она вылила ему всю свою боль, все свои страхи, сомнения. Что в Германии, где вылечили ее отца, все было лучше, а тут…

– Я исповедовалась так, как, наверное, никогда не исповедовалась. Но главное – мне нужно было просто выговориться. И он с таким пониманием, с таким вниманием ко мне отнесся. Так меня поддержал! Хотя я была вообще не в себе, я говорила. Я половины не помню. Но в том состоянии мне было необходимо утешение именно от священника. Потому что страшно, страшно! При нас умирали детки. И никто не знал, выживет ли Тришунька или нет. Еще и разновидность лейкоза такая. Но отец Алексий – потрясающий. Там все батюшки потрясающие. И помощницы у них замечательные. Был один пожилой батюшка, он все время говорил: «Триша, не расстраивай мамочку, поправляйся».

Вику утешали нянечки, медсестры, что нельзя так убиваться.

– А как не убиваться?! Ну как?!? А они говорили, что скоро приедет еще одна мама ребеночка с синдромом Дауна. Они из Донецка. Что они уже одну химию прошли. «И она совсем не так воспринимает»… Но я тогда вообще не понимала, что мне говорят. Но когда эта мама приехала, она сама ко мне пришла. Нянечки ей сказали, что у меня такой же ребенок, и я реву круглые сутки. Мы стали общаться. И до сих пор дружим. Она очень меня поддержала, помогла собраться. Для нас все только начиналось, и рядом со мной был человек, который прошел этот путь. Понимаешь? Она говорила: «У нас тоже так было. И так было. А потом будет так…» Ты видишь, что им тоже было плохо, но они живы. Значит – и Триша мой будет жить.

Трифон живет… Он поправился. Мы часто видимся – ходим вместе на гимнастику. И Вика уже думает, в какую школу он пойдет. Ремиссия наступила после первой же химиотерапии. Но впереди было еще несколько, чтобы избежать рецидива. Они проходили уже легче. После каждого курса их отпускали домой. И это тоже страшновато, потому что иммунитет нулевой.

– Но все равно мы были счастливы дома. Потому что, когда ты месяц в больнице, очень хочется в родные стены. А потом опять в палату. Из окошка у нас там был виден храм. Стояли, смотрели, молились… Потом перевели на уколы с химией – раз в месяц. И анализы, анализы… Все лечение заняло у нас полтора года.

«Смерть – чтобы полюбить жизнь»

Вика замолчала… Время от времени вздыхала. И там, в этих вздохах, были слышны слезы. Прошло несколько лет, а все равно – тяжело. Она молчала, потом опять заговорила:

Когда я смотрю на нас, то думаю, что нам именно такой Триша и был нужен

– Лен, ты как-то спросила меня: «Как мы думаем, зачем нам Господь дал такого ребенка?..» Я с Игорем об этом заговорила. А он: «А какого – такого? Он хороший, я даже не представляю, как мы были бы без него». И я тоже не представляю. Когда я смотрю на нас, я думаю, что нам именно такой Триша и был нужен. Даже не знаю почему. А лейкоз… Тоже же размышляешь про это все. Зачем? Почему? Иногда я думала, знаешь что… Когда маленький ребенок, люди же устают. И мы уставали, поругивались между собой. И как будто Триша сказал: «Если так, если я вам не нужен – я уйду!» Нужен! Очень нужен! Родители никогда не должны ругаться при детях! Потому что малыши в такие моменты как будто чувствуют себя виноватыми и ненужными. И тогда Господь может забрать: «Если даже ваш ребенок вас не скрепляет, то зачем он вам?» Что еще думала?.. Там, в Туапсе, нам было очень хорошо, тепло. И когда мы приехали в Москву, я такая: «Ох, где бы мне эту осень пересидеть…» И мы попали в больницу, и «пересиживали» и осень, и непогоду, и все… Но это не то, все не то. Но ищешь, копаешься… А причины всего, наверное, намного глубже… Я недавно ночью сидела, шила и слушала Баха – итальянский концерт для клавира. А потом Рахманинова – второй и третий концерт, где он сам играет. И вот я слушаю, и мне кажется, что это все про одно и то же. Вот солнышко светит, вот воздух такой свежий, рядом твои родные. Просто жизнь в самых простых проявлениях. И тут смерть… Которая нужна для того, чтобы мы научились любить вот эту простую жизнь… Есть такой старый советский фильм про Василису Прекрасную. Иван попадает в пещеру и застревает в паутине. А там такой огромный паук: «Отпущу тебя, если ты разгадаешь мои загадки». Иван две отгадал, слышит третью: «Что дороже всего на свете?» Иван отвечает: «Василиса». – «Нет! Неправильно». И паук начинает к нему подползать. И тогда Иван говорит: «Жизнь всего дороже!» Ты знаешь, я, когда смотрела эту сказку, никак не могла понять, почему жизнь дороже, чем Василиса? А сейчас я это понимаю. Жизнь – это самое главное! И нам нужно как-то ее научиться любить и ценить. Нужно ценить Царство Божие, Которое внутри нас. И Оно – Жизнь! Любить Господа. Он же тоже жизнь. Он и есть Жизнь. И уметь в самый страшный момент положиться на Него. Понимать, чувствовать, что Он нас слышит! И что Он нас никогда не предаст! Сложно все это объяснить. Но душой я чувствую…