Когда Робинзон теряет веру…

Я хорошо помню свои, кажется, 12 лет, когда впервые прочитала «Приключения Робинзона Крузо». Тогда этот текст показался мне вершиной христианской словесности, едва ли не душеполезным чтением. Действительно, герой Дефо с проникновенной глубиной вчитывается в слова Псалтири: «Призови Меня в день печали, и Я избавлю тебя» (Пс. 49, 15), предается богомыслию и пытается найти ответ на вопрос, для чего благое Провидение судило ему заточение на необитаемом острове. Робинзон Дефо почти 30 лет молится и трудится, чтобы встретить корабль, который вернет его к христианской цивилизации. И таки, Господу содействующу, возвращается к ней. Причем не один, а вместе со спасенным им от гибели от рук соплеменников аборигеном, которого он нарекает Пятницей. Несчастный не только спасен, но и катехизирован, облагорожен и, что называется, в полной мере отягощен бременем, которое Киплинг впоследствии назвал «бременем белого человека». Оказывается, поедать себе подобных нельзя (несчастный долгое время не может понять – почему), а Бог, Который сотворил небо и землю, требует от каждого человека, в том числе и от него, Пятницы, соблюдения заповедей.

Труды Робинзона по возделыванию дикой земли осмысляются Дефо как часть многоликой кампании по христианизации времени и пространства. Они благословляются свыше. Благодаря Божественному вмешательству зерна пшеницы и ячменя, высыпанные Робинзоном неподалеку от жилища, в тени ветвистого дерева, прорастают и дают плоды. Господь дает Робинзону власть над дикими козами, которые приносят ему молоко, сыр и теплые шкуры. Он собирает тропические плоды и питается яйцами морских черепах. Гончарное, плотницкое, ткацкое – нет ремесел, которые он не смог бы освоить! Перед нами торжество разума над безликой и бессловесной стихией!..

И вот, несколько веков спустя европейская литература воскрешает на своих страницах историю Робинзона, его привлекательный для читателей архетип. Мишель Турнье в своем романе «Пятница, или Тихоокеанский лимб» вновь отправляет Робинзона на необитаемый остров. И внимательный читатель, подозрительно вглядываясь в явно виденные прежде черты, получает впечатление ложного дежавю: и видел, и помню, но Робинзон-то… не настоящий! И причина этого подлога в первую очередь в том, что тот был верующим христианином, тогда как этот, новый, – убежденный язычник. Многие читатели поспорят со мной: этот, мол, тоже верующий, ну, хотя бы в самом начале… И ошибутся. Возможно, Робинзон, изображенный в первых главах «Тихоокеанского лимба», и верит в какое-то конформное божество, однако Турнье, его отец и создатель, над этой верой, очевидно, глумится. За этим можно проследить на многих страницах романа.

Так, по мысли автора, языческое жертвоприношение, свидетелем которого нечаянно становится Робинзон, есть прямое исполнение заповеди Христа:

«Итак, подумал он, эти дикари, сами того не ведая, со свойственной им жестокостью следовали евангельской заповеди: ‟Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну”(Мф. 5, 29) ».

Временами в речи Робинзона звучат мотивы карамазовского юродства, возможно, напрямую позаимствованные Турнье из текста Достоевского:

«Во мне просыпается давно забытое детское волнение, испытанное при виде витража в нашей церкви, изображающего Святого Дионисия: тело, обезглавленное на ступенях храма, наклоняется и обеими руками поднимает собственную отсеченную голову…».

Сравните этот отрывок со знаменитым карамазовским:

«...в Четьи-Минеи повествуется где-то о каком-то святом чудотворце, которого мучили за веру, и когда отрубили ему под конец голову, то он встал, поднял свою голову и ‟любезно ее лобызаше”».

Единственное отличие: Робинзон с наивной глупостью восхищается яркой картиной клерикальной пропаганды, а Федор Павлович в глаза высмеивает ее, нагло паясничая в монастырском скиту.

Чуть позднее Робинзон напрямую отрекается от христианской морали.

«Итак, добродетель и порок… – пишет он в своем дневнике. – Воспитание, мною полученное, внушило мне, что порок есть излишество, избыток, разврат, бесстыдная распущенность, коим добродетель противопоставляет покорность, смирение и самоотверженность… Положение мое требует, чтобы я поменял местами понятия добродетели и порока, понимая первую как мужество, силу, самоутверждение, власть над окружающим миром. Пороками же назову я нынче способность к самоотречению, кротость, всепрощение и болото. Разумеется, это означает возврат от христианства к языческому пониманию человеческой мудрости».

Болото, упомянутое Робинзоном, стало символом его отступления от амбициозных планов по культивированию необитаемого острова. Когда нагая неприглядность животной жизни обитателей острова шокировала Робинзона, он находил отдохновение в болоте, где бултыхался в соседстве с дикими кабанами в своих же испражнениях. И это воспринималось Робинзоном (и его создателем Турнье) как торжество христианского смирения. Тогда как сильная, ницшеанская часть личности Робинзона, по мысли автора, звала его к великим трудовым подвигам. Удивительно, но то, что у Дефо было торжеством христианства, стало для Турнье апогеем языческого отношения к жизни.

То, что у Дефо было торжеством христианства, стало для Турнье апогеем языческого отношения к жизни

Христианскую же мораль Турнье смело затоптал в болото, которое так приятно для психологии Робинзона, но влечет (якобы) к неминуемой деградации личности.

Впрочем, язычество Робинзона не ограничивается набором моральных предписаний. Нет, Робинзон на долгом и извилистом пути вырабатывает свой особый культ Матери-Земли. Формально толчком для начала этого сакрального мифотворчества становится бесконечное одиночество героя, которое буквально сводит его с ума: Робинзон видит галлюцинации, мимо его берега проносятся несуществующие корабли.

«Теперь мне известно, – пишет он, – что земля, по которой ступают мои ноги, нуждается в том, чтобы и другие попирали ее, иначе она начнет колебаться подо мной».

И вот, чтобы остановить это ужасающее колебание, Робинзон рисует в воображении образ Земли-Матери, а потом и Жены. Еще ранее он назвал остров Сперанцей, и теперь эта Сперанца обретает черты той самой матери, которая вырастила в Йорке и его самого, и его четверых братьев и сестер. Робинзон находит глубокое ущелье с тайным лазом, внутри которого словно выдолблена уютная ниша, где герой сворачивается в позе эмбриона, чтобы утешить себя близостью к Матери-Земле.

В этой части романа пышным цветом расцветают болезненные фантазии, на которые тот, первый, Робинзон не смог бы посмотреть без очистительной рвоты

Однако на этом его витиеватое мифотворчество не останавливается: в скором времени он видит в Сперанце уже не мать, а жену, и в этой части романа пышным цветом расцветают болезненные фантазии, на которые, очевидно, тот, первый, Робинзон не смог бы посмотреть без очистительной рвоты. Той самой рвоты, которая однажды освободила его от чувства гадливости при виде каннибальского пиршества. Одним словом, Робинзон Турнье уходит все дальше и дальше от образа христианского отшельника, запечатленного Дефо. Формально и этот, языческий Робинзон читает Библию, но он никогда не читает Евангелие или Псалтирь, зато часто открывает Песнь Песней или Екклезиаста. Да и цитаты из этих книг подобраны с какой-то кощунственной целью, обнажая глумливое желание автора высмеять христианские истины.

Тот, прежний Робинзон передал новому лишь одну черту язычества, за которую тот уцепился всеми силами своей души: имя спасенного индейца – Пятница. И если в русском языке пятница – это всего-навсего пятый день недели после главного, воскресного, то в английском языке Friday – день богини Фригг, жены Одина, а во французском – vendredi – день богини Венеры (Veneris dies). Турнье с жадностью цепляется за этот мотив и делает спасенного туземца язычником в кубе, правильным язычником, который учит оскверненного христианской проповедью европейца отрекаться от своих лживых идеалов и искать душевного роста в религии природных стихий. Но для этого нужно полностью перечеркнуть образ той светлой дружбы и трогательного товарищества, который навевают нам страницы Дефо. Поэтому у Турнье Робинзон вовсе не сознательно спасает Пятницу, когда видит, что того, одинокого и беззащитного, преследуют жестокие каннибалы, – он, напротив, желает присоединиться к сильной стороне и помочь туземцам прибить слабого беглеца, но оступается и совсем случайно поражает из ружья врага Пятницы. После, однако, Робинзон с поразительным цинизмом ставит аборигену на вид, что тот по гроб жизни обязан ему служить в благодарность за спасение от неминуемой смерти. И какое-то время Пятница действительно служит, символизируя силы добра в подчинении у сил зла.

Показательны миссионерские потуги Робинзона.

«Господь Бог есть властелин всемогущий, всеведущий, бесконечно милостивый, добрый и справедливый, творец человека и всего сущего на земле», – нудно поучал он своего раба, когда «в ответ на это прозвенел смех Пятницы – озорной, неудержимый, как буйное пламя, кощунственный – и тотчас заглушенный звонкой оплеухой».

А правда-то, по мысли Турнье, за проницательным арауканцем:

«А смеялся он оттого, что упоминание о каком-то боге, одновременно и добром, и всемогущем, показалось ему весьма забавным, если обратиться к собственному, хотя и скромному, жизненному опыту».

Оставим в стороне сцены принуждения Пятницы к бессмысленному, издевательски изощренному труду и эпизоды, описывающие дикую ревность Робинзона к жене-Сперанце. Однако вот какими аллюзиями снабжает автор страшные побои рабовладельцем своего юного раба (Пятнице в романе всего 15 лет):

«И он бил голыми руками, бил, ничего не слыша вокруг, не слыша даже стонов, вылетавших из окровавленного рта Пятницы. Его обуяла священная ярость. То был потоп, истребивший на всей земле людские беззакония, то был огонь, ниспосланный с небес, испепеливший Содом и Гоморру, то были Семь Казней Египетских, покаравших жестокого Фараона».

Ярость обезумевшего ревнивца в картине мира, нарисованной Турнье, сродни Божественному гневу. Иными словами, каждая страница и каждый эпизод второй части романа вопиет о нравственном превосходстве ученика-язычника над учителем-христианином.

Каждая страница и каждый эпизод второй части романа вопиет о нравственном превосходстве ученика-язычника над учителем-христианином

И здесь вновь повествование обращается к переоценке той бурной деятельности Робинзона, результатом которой стали поля со сложной системой мелиорации, загоны для скота, храм и музей европейских мер веса, длины и величины. Напомню, что для Дефо эта деятельность – христианская, очеловечивающая немую стихию, тогда как для Турнье в начале романа эта деятельность, скорее, проявление силы сверхчеловека, противопоставленного человеку-христианину, самое место которому – в болоте. Но во второй части романа вся сложная система подчинения природы человеку осмысляется Турнье уже несколько иначе. Теперь, под влиянием просветленного язычника Пятницы, Робинзону следует отречься и от этой игры ума и тщеславия, чтобы окончательно и бесповоротно слиться с природой. Правда, на сей раз уже не с землей, а с солнцем:

«...эра Сперанцы-супруги, последовавшая за периодом Сперанцы-матери, а еще перед тем – Сперанцы-территории, управляемой и организованной, скоро завершится, уступив свое место новому времени, с новыми, невиданными и непредсказуемыми свойствами».

Сначала Робинзона одолевают сомнения:

«Не нужны эти посадки, нелепы эти стада животных, излишни эти запасы продовольствия, бессмысленны эти склады зерна…».

Потом его мучают вопросы: «К чему это? Кого он собирается кормить? Кого защищать?» И, наконец, созревает осознанная решимость:

«Разрушить все до основания! Спалить дотла весь этот урожай! Взорвать сооруженные здания! Открыть загоны и в кровь исхлестать козлов и коз, так чтобы они со страху бросились врассыпную!»

В итоге взрывает склад в пещере Робинзона все же Пятница, который укрывается в ней от хозяина, чтобы тот не заметил, что он ворует его табак. Застигнутый врасплох, Пятница бросает непотушенную трубку прямо на бочонок с порохом, и ужасающий взрыв начинает новую эру жизни Робинзона на острове – эру окончательного сближения с природой и отречения от последних миражей лживой цивилизации.

И вот, порвав последние связи с христианской цивилизацией и сблизившись с первобытным культом солнца, Робинзон внезапно перерождается, обновляется и благоденствует:

«Мало-помалу Робинзон преодолел страх, перестал горбиться, закрывать лицо и расцвел на глазах. Кожа его приняла бронзовый оттенок, новая, ранее не испытанная гордость заставила выпятить грудь, напружить мускулы».

Переменилось отношение героя к своему телу: в христианскую эпоху своей жизни он его презирал, теперь же – полюбил, принял его и с гордостью начал им любоваться. Поменялась его роль в отношениях с Пятницей: теперь они стали равными, товарищами, компаньонами, даже братьями, а сам Пятница начал вызывать в герое желание подражать.

Так, герой молится солнцу:

«Солнце, сделай меня похожим на Пятницу! Даруй мне лицо Пятницы, сияющее улыбкой, созданное для улыбки».

Сам Робинзон провидчески вопрошает: «Уж не возвращаюсь ли я к культу солнца, которые исповедовали некоторые язычники?» И уже совсем скоро отказывается от стыдливых сомнений: «Любострастие под эгидой Урана дарует жизненную энергию, которая вдохновляет меня весь день и целую ночь». А когда к берегам острова пристает английский корабль и Робинзон беседует с его капитаном, мысль открыть тому свою новую религию отвергается – не потому, что герою стыдно признать свою моральную деградацию, а потому, что капитану невозможно

«смириться с тем, что Великое Светило – не просто гигантский огненный шар, что оно наделено разумом и обладает властью даровать бессмертие существам, которые сумели раскрыться перед ним».

Отсюда ясно, почему Робинзон проникается праведным отвращением к капитану и матросам корабля. Эти люди исполнены корыстолюбия, надменности, жестоки и бесчеловечны.

«И ведь Робинзон знал, что некогда был похож на них, движим теми же побуждениями… что в нем и доселе живет часть их общих пороков».

Поэтому герой решительно отказывается покинуть свой остров, на котором высшая истина идолопоклонства открылась ему. Однако как Дефо в имени своего туземца дал Турнье намек на возможность языческого переосмысления этой связи-дружбы-товарищества, так и Турнье неожиданно дает отсылку к возможной христианизации Пятницы, ведь в тот момент, когда Робинзон прощается с европейским судном, его верный товарищ покидает его, тайком пробираясь на борт корабля. Но сможет ли язычник Пятница под влиянием европейских христиан перекроить свои верования? Едва ли, скорее, европейские работорговцы продадут того на тростниковые плантации где-нибудь на просторах Бразилии…

Так что же кроется за историей разуверившегося Робинзона? Почему его «нетленная душа», по пророчеству капитана, «покрылась невидимыми глазу трещинами»? А всего-навсего потому, что нетленная душа его автора, когда-то чаявшая обрести веру, ее не обрела. По какой причине – неизвестно, но что следствием того стала обида его на христианство и искажение христианских истин в том виде, которые представил ему его кривой угол зрения, – это вполне очевидно. Если внимательно вчитаться в текст Турнье, то он нам скажет:

– Я не увидел милосердного Господа – так не увидьте же Его и вы. Мой опыт говорит, что Евангелие лживо, – так я этот опыт постараюсь навязать и вам. Более того – подсуну старую как мир нравственную жвачку о культе сильного человека, сблизившегося со стихией.

Быть может, кому-то покажется, что подобная проповедь безнадежно устарела? Напрасно: неоязычество существует и сейчас, и привлекает многих адептов, и будет привлекать. Более того – в некоторых своих ипостасях обретает элегантную и современную обертку. Каждый вправе сам выбрать, какого Робинзона читать и какого Робинзона поставить на свою книжную полку. Это вопрос личной встречи со Христом, встречи, которая, по словам святителя Димитрия Ростовского, происходит в душе «внутреннего человека, в клети сердца своего уединенного». Но если вы верите во Святую Троицу и чтите Благое Провидение – смело ставьте книгу Даниэля Дефо. Ручаюсь: не пожалеете!