Как писательское ремесло помогло мне обнаружить в себе фарисея

Накануне Недели о мытаре и фарисее я была занята – писала повесть о новомучениках и исповедниках Российских. До всенощной я собиралась написать важную сцену, в которой впервые в сюжете появлялся чекист.

До этого все шло хорошо.

Все шло хорошо, пока я писала о новомучениках, не пыталась увидеть их изнутри, понимая, что святость – состояние, которое невозможно описать, не будучи к нему причастной. Выйдет то, что святитель Игнатий (Брянчанинов) называл прелестью, напыщенным мечтанием, ложью. Поэтому святых я показывала только извне, глазами других персонажей.

С этими другими было много проще, ведь это были люди, в чем-то сильные, в чем-то слабые, падающие и поднимающиеся, люди, в которых «свет перемешан с тьмой». В этих героев я пыталась вжиться, понять и передать их образ мыслей, их мироощущение, их внутреннюю вселенную.

А в тот вечер я споткнулась. Это произошло, когда на сцене появился чекист – бездушный, безжалостный, бессердечный.

Я поняла, что не знаю, как его описывать: нужно было осветить его мотивацию, заглянуть внутрь, но… я ощутила свою полную беспомощность. Как, думала я, ну как я могу описать такого человека?! Нет же между нами ничего общего, никаких точек соприкосновения!

– Понять бы одно, – беспомощно сказала я себе, – как… ну они могли быть такими?!

И похолодела.

А как могу я?

– Я?! – зашептал внутренний голос. – А при чем здесь я?

Совесть дала ответ.

В памяти всплыли жестокость – мимоходом, злоба – от спешки. Насмешки – едкие. Равнодушие – от скуки. Недоданное тепло – да что там, лед и холод, которыми я так встречала тех, кто ждал от меня внимания и любви.

Мимолетные, едва ли не повседневные предательства – себя, близких, Бога.

– Да, но я же не поступала так сознательно, – попыталась я ухватиться за последний бастион. – Я хотя бы сокрушалась!

Вопрос не в величине греха, а в том, что мы его выбираем

А толку? Сколько покаянных вздохов, печального «Господи, прости» – и где плоды? Где перемена, переворот, покаяние, сжигающее грехи и переплавляющее душу в чистую, любящую, радостную?

«У апостола Павла, – говорит митрополит Антоний Сурожский, – есть место, где он говорит, что вопрос не в величине греха, а в том, что мы его выбираем. Я думаю, это можно себе так представить: есть река, которая течет между областью Христа и областью сатаны, местами она узкая, местами ее можно перейти почти пешком, местами она делается глубокой, полноводной, широкой, но вопрос не в том, где мы пересекли эту реку, а в том, что мы оставили область Царства Христа и Бога для того, чтобы переправиться в область сатаны: это так просто и так жутко! Грех – это выбор между Богом и Его противником, между жизнью и смертью, между светом и тьмой».

И эту реку я пересекала раз за разом.

Конечно, я никогда (Господи, сохрани!) не причиню никому такого зла, как мой персонаж… Но ведь между геометрическими фигурами бывают не только отношения равенства, но и отношения подобия. И маленький треугольник вполне может уподобиться колоссальной фигуре. Так, в крохотном предательстве есть зародыш убийства. В каком-то отношении все они, грехи, «являются нашим участием в распятии» (митр. Антоний Сурожский).

Две лепты добра, сердечного участия, милосердия могут навсегда согреть душу^[1].

Но и зло – самое малое зло – может ранить, может внести в чью-то жизнь тьму, безобразие, разочарование, и…

– Сколько такого лежит на моей совести? – спросила я своего внутреннего фарисея, наконец разглядев его и расслышав льстивый шепот: «Не такова ты, как прочие…».

Он умолк. Дай, Господи, надолго.

Человек никогда не будет хорошим, пока не поймет, какой он плохой или каким плохим он мог бы стать

А я вдруг поняла, как прав был Честертон:

«Человек никогда не будет хорошим, пока не поймет, какой он плохой или каким плохим он мог бы стать; пока он не поймет, как мало права у него ухмыляться и толковать о “преступниках”, словно это обезьяны где-нибудь в дальнем лесу; пока он не выжмет из своей души последней капли фарисейского елея…»

В тот вечер, накануне Недели о мытаре и фарисее, я уже больше не писала своей повести. Я готовилась к исповеди.