Время на просторе

– Что тебе там делать сейчас, в этой твоей деревне? Грязь, слякоть, холод… – спрашивала меня коллега-горожанка поздней осенью, когда я спешно договаривалась о дистанционной работе и собирала рюкзак.

Как – что делать?.. Знаете ли вы, что такое облетающий абрикос посреди твоего двора?.. Еще вчера на нем оставались листочки, а сегодня их уже совсем нет: небольшое деревце чернеет на фоне ковра из собственной листвы, желтой, не утратившей еще нежно-красного румянца. На тонких веточках дрожат холодные капли, и в каждой переливается таинственный узор – отражение кроны. Каплю сбила синичка, она присела на веточку. Чуть повернулась туда-сюда – осмотрелась – и тревожно тенькнула, будто спрашивая: как-то я, птаха, переживу зиму, найду ли еду… помогут ли мне люди? Прошлой зимой помогали…

А потом ты замечаешь на коврике в прихожей два желтых листочка от абрикоса – они пристали к твоим ногам и пришли с тобой в дом. И ты подбираешь эти листочки и возвращаешь на их место – под материнское дерево.

А еще бывает так: после затяжного, упорного осеннего дождя выходит солнышко, и лужи разбитой дороги отражают небо. Дорога кажется зрячей, многоочитой. А ты идешь по ней от ока к оку, всё дальше, и тебе не хочется поворачивать назад, к дому. Над тобой небо, и ты видишь его целиком – всё: разве в городе так увидишь? В городе можно увидеть лишь лоскут неба. А здесь – разом все облака: сколько их! Они плывут, быстро изменяя свои очертания: вот только хотела сфотографировать прыгающую собаку, а она уже, скорее, верблюд, который вытягивается в кита…

Старые деревья степного лоха вдоль дороги похожи на гефсиманские маслины

Старые деревья степного лоха вдоль дороги похожи на гефсиманские маслины. Стволы их покрыты ярким влажным мхом, а на верхушке одного из них сидит крупный рыжеватый хищник – скорее всего, лунь. Солнце клонится к закату – дни коротки! – и ты поворачиваешь, наконец, к дому, и видишь, что все лужи и лужицы стали другими: они играют перламутровым розовым отсветом.

Разве в городе это есть? Вот, а вы говорите – что делать в сельской местности поздней осенью.

Кому-то, может быть, кажется, что и ранней весной здесь нечего делать.

Весна не спешит. В начале марта дни стоят пасмурные, градусы – плюс один-два. Снег оседает, меняя цвет, становясь серовато-желтым и матовым. На дорогах хлюпает каша из воды, снега и осколков ночного льда. Лёд на пруду еще надежен. Вздрагивает от ветра мертвый светло-желтый камыш. Чернеет ветхий забор, за ним – копна золотистой соломы и грязно-белый сарай, сложенный из крупных кубов ракушечника. В сарае кричат овцы: с детства памятен мне этот древний тоскующий зов. Следующий забор – поновее, крашеный, за ним гомонят гуси – они знают, что весна, и не погода им об этом сообщает, а растущий световой день. А петухи весь этот день воспринимают как большое утро: вопят и вопят… может быть, просто радуясь свету. Свет рассеян облаками, но ультрафиолет, видимо, бешеный – даже и в хмарь без защитных очков ломит глаза. А если прорвется-таки солнышко – какое тепло чувствуешь сразу. Живое тепло, в котором уже сейчас – зной будущего лета.

В городе такого нет. В городе ранняя весна – стихийное бедствие: обвалы снега и льда с нечищеных крыш, обрывки полосатых лент, залитые мостовые, веера грязных брызг из-под колес – только успевай уворачиваться... Конечно, и в городе можно почувствовать солнышко, заметить набухшие почки и озабоченных ворон в парке, но это же крохи, которые надо выискивать, а в селе это всё – просто вокруг…

В селе весна – это весна. Так же как зима – это зима, осень – это осень, утро – это утро. Я люблю выходить из дома в 5 утра: летом ли, зимой, весной… В марте в 5 еще темно. И тихо. Даже самые беспокойные собаки спят. И капель пристыла, не стучит. Минус один. Звезд не видно. Луна, тяжелая, дымно-красная, неполная, стоит низко над западным горизонтом. Свет из раскрытой двери падает на осевший сугроб, серый ледок и вытаявшую плитку дорожки. И в этой тишине где-то поодаль, на той, кажется, улице, возглашает первый алектор. И откликается ему второй – за нашим садом и прудом. Даже не светает еще, а на тайных внутренних птичьих ходиках – пробил час, и пошло…

В селе земля – это земля, небо – это небо, жизнь – это жизнь. В сельском магазине встретились два старика. Один из них, оказывается, нашел вчера где-то в сундуке старый альбом с фотографиями…

В селе земля – это земля, небо – это небо, жизнь – это жизнь

– Группа наша в детском саду, представляешь? На стульчиках сидим. Я в курточке такой, с молнией, была у меня – коричневая, помню. Рядом со мной Галка Петрова, покойница, с бантом во таким на голове. И ты сидишь, штаны у тебя на лямках с пуговицами. И Анна Васильевна – помнишь ее? – с нами. И ёлка еще там, и ты на ёлке – стишок, что ли, какой-то говоришь…

– Приду к тебе, покажешь. У меня фотографии – как в школу мы уже пошли, а детсадовских нет. Может, были, да куда-то делись, не помню.

– Да ты поищи – я ж тоже не знал, что они у меня есть.

Старики никуда не торопятся, хотя и помнят, зачем пришли в магазин. В селе вообще никто не спешит. Когда я возвращаюсь из города в село, я удивляюсь тому, сколько у меня здесь, оказывается, времени. Всё можно успеть без спешки: и сделать работу, и прибраться в доме, и сварить ужин, и дочитать книгу, и просто побродить, подышать воздухом… И почувствовать, что живешь. Почему такая разница? Во-первых, в селе нет городской суеты, отнимающей у нас наше время, держащей нас в напряжении и не дающей нам почувствовать жизнь. А во-вторых, в сельской местности время объединяется с пространством, располагается на просторе. Видя небо над собой и землю вокруг себя, человек иначе воспринимает и ту минуту, и тот час, и тот день, который он сейчас проживает. В городе моя задача – использовать свой час или день рационально, с пользой для дела (дел-то у меня, конечно, хватает всегда). А в селе у меня вдруг возникает другая забота: как мне этот час или день прожить по-настоящему. По-настоящему – значит, с радостью, с благодарностью, приняв до конца: ведь второго такого дня или часа не будет. Фотография – из сундука или из архива соцсети – напомнит о давнем дне, но не вернет его. Город учит ценить время. Сельское приволье учит время любить. А любить – значит, благодарить за него.

Город учит ценить время. Сельское приволье учит время любить. А любить – значит, благодарить за него

Если село родное, то оно всегда – еще и кладбище. Не то – городское, бескрайнее и безразличное, где тебе выделят место, как тысячам других, где тебя потом трудно будет найти, – а именно твое, наше, родовое, неслучайное. Древние евреи говорили об умершем: «он приложился к своему роду». Мне дана возможность приложиться с очевидностью, потому что на нашем сельском кладбище – мои прадед и прабабка, два деда, две бабушки и родители. А еще – тётя, дядя, два двоюродных брата и два двоюродных деда. А еще – соседи моего детства, школьные учителя, товарищи родителей по работе в совхозе… И один одноклассник, и три моих одноклассницы – тоже уже там, в нашем солоноватом суглинке.

Мне хотелось бы, конечно, прожить на земле подольше; но хоть сто с лишним лет живи, твой земной срок всё равно однажды пройдет. А когда он пройдет, его длительность утратит значение. Нужно жить не срок, а день. Конечно, эта мудрость – она мудрость и для города тоже. Но в селе она познается несравнимо легче, можно сказать, приходит ко мне сама: мой сельский день несхож с городским тем, что он… действительно, день. Осенний ли, зимний, весенний…

Один архимандрит, помнится, говорил мне: спасаться можно где угодно, но в монастыре это делать удобнее. Есть вещи, которые удобнее, легче, быстрее познаются – не в городе, а здесь, где человек видит всё небо целиком.

Иному горожанину село заменяет дача. А у кого-то и дачи нет, но есть балкон, и сразу перед ним – старая берёза. Человек видит эту берёзу разной – и золотой, и заиндевелой, и убранной сережками, и перемешавшей солнце с июньской листвой. Это тоже счастье. Но насколько же тогда счастливы те, кто может подолгу жить среди родных берез, тополей, клёнов, сосен… или деревьев степного лоха, так похожих на маслины Гефсиманского сада.