Больше сотни «приемных внучат»

Без малого четверть века – с 1977-го по 2001 год – управлял архиепископ, а потом митрополит Николай (Кутепов) Горьковской (Нижегородской) епархией. Он обладал удивительным свойством – оставлять в сердцах людей, с которыми общался, необычайно теплое чувство. Конечно, проштрафившемуся священнику мог устроить разгон, но был справедлив, и обид, как правило, не было. Владыку все любили. Да и светским, в том числе высокопоставленным, случалось, давал понять, что не желает продолжения отношений на долгую перспективу. Но все это было редкостью, какого-то необыкновенного тепла было больше. И любовь его к людям не просто проявлялась в словах, но и умножалась делами. Поэтому, наверное, в сердцах тех, кто лично знал владыку, образ доброго пастыря жив и сейчас. И день его тезоименитства – 22 марта, день памяти сорока Севастийских мучеников – отмечается в Нижегородской епархии и поныне. Предлагаем вам прикоснуться к этой удивительной личности через воспоминания журналиста Натальи Рождественской.

Митрополит Николай (Кутепов). Фото: church-necropol.ru

Рассказ о моем знакомстве с владыкой Николаем нужно начать с предыстории. Был год 1988-й. Никто из светских журналистов (впрочем, других тогда и не было) не осмеливался войти в церковь, обратиться к священнику. Работала я в главной газете Азербайджана – «Бакинском рабочем», органе ЦК Компартии республики. Тяжелое было время: случились сумгаитские события, начались – впервые за многие десятилетия! – кровавые, страшные национальные разборки между азербайджанцами и проживающими на территории республики (500 тысяч человек!) испокон веков армянами.

Представители всех основных религий – шейх-уль-ислам Аллахшукюр Пашазаде, настоятель православных церквей Азербайджана архимандрит Павлин (Мищенко) и епископ Паргев Армянской Апостольской церкви – обращались каждый отдельно и с совместными призывами к сотням тысяч бакинцев с увещеваниями забыть обиды, вернуться к миру, добрым отношениям друг с другом.

Я получила согласие всех трех на интервью. Первым принимал корреспондента главной газеты республики шейх-уль-ислам Аллахшукюр Пашазаде. В ожидании назначенного времени я в приемной шейха увидела газету «Церковный вестник», «Журнал Московской Патриархии» и списала адрес издательского отдела. В тот же день отправила письмо в Патриархию, честно признавшись, что я абсолютный ноль в знании о Православии, но как журналист очень хочу писать о Церкви и церковнослужителях, а для этого необходима литература, и я очень прошу подписать меня на православные издания.

Подписки такой для светских читателей нет, так ответили мне из Патриархии, но в виде исключения стали в больших коричневых конвертах высылать и газету, и журнал, и выпускавшееся на мелованной бумаге великолепное полноцветное «Слово». Это было просто счастье!

Вот в этих изданиях я и читала, в том числе, о Горьковской епархии, о владыке Николае. А интересно это было потому, что в Горьком я училась в университете, здесь продолжали жить мои родители и братья, и я каждый отпуск проводила в этом городе.

Я была первым нижегородским светским журналистом, которому владыка давал интервью, точнее, с кем он беседовал

В год 1000-летия Крещения Руси, приехав в отпуск, я, конечно же, приложила все усилия, чтобы владыка Николай согласился со мной встретиться. Я была первым нижегородским светским журналистом, которому владыка давал интервью, точнее, с кем он беседовал. То была именно беседа, потому что я-то была при этом совершенным, как теперь говорят, «чайником».

Еще до начала разговора меня поразило, когда на второй этаж дома на территории Карповской церкви, где жил владыка, рабочий затаскивал какой-то столик, и Преосвященный ему сказал такими обычными человеческими словами: «Ну куда ты его попёр?» Священнослужитель, а тем более архиепископ, был для меня небожителем, который, конечно же, не ест, не пьет, не спит, как мы, обычные люди, и говорит только особым высоким штилем…

Вопросы я задавала самые примитивные, некоторые даже просто глупые («Посетили Израиль?! А что христианскому священнослужителю делать в этом еврейском государстве?..»), запамятовав даже то, что поверхностно проходили о религиях в университете. Но владыка этому не удивлялся и спокойно, как первокласснику, объяснял элементарное.

Митрополит Николай (Кутепов)

Когда я сказала, что всюду, где бываю, непременно захожу в церковь, но не как в храм, а как в музей с прекрасными художественными работами – иконами, что всегда испытываю благоговение, мне самой непонятное, но произносимого священником совершенно не понимаю, владыка дал мне небольшую брошюру для семинаристов, где каждая молитва не только была написана и на современном русском языке, но и объяснялась. Молитвы мне казались потом, при многократном чтении брошюры, такими напевными, такими красивыми и глубокими! – и я скоро уже на литургиях стала различать слова, понимать их смысл, понемногу обретать «веру непостыдну, любовь нелицемерну»…

Конечно же, меня интересовало, почему люди идут в священники, почему владыка Николай стал священнослужителем. И он рассказал, что, хотя он и из верующей семьи, и даже две тетушки у него были монахинями, к окончанию школы он еще не решил, кем будет (началась война, и трудно было что-то загадывать), во всяком случае стать священником – такой задачи он себе не ставил.

Только что сдав выпускные экзамены, вместе с несколькими мальчиками-одноклассниками Коля Кутепов был призван и направлен на краткосрочные курсы в пулеметное училище. Зимой 1942-го вчерашних школьников и новоиспеченных курсантов перебросили в район Сталинградской битвы, исход которой решал судьбу страны. С войны он вернулся инвалидом, пришлось ампутировать обмороженные части ступней. Но он остался жив и посвятил себя Богу.

Выпускной класс 25-й тульской школы, в котором учился Николай Кутепов

«На все воля Божия», – сказал мне тогда владыка и проиллюстрировал рассказом о том, что случилось с ним во время командировки в ГДР. Тогда еще в Германии стояли советские войска, в военных городках жили семьи офицеров, работали русские школы и госпитали. Владыка Николай с двумя архиереями ехал в представительской черной «Волге» по прекрасной асфальтированной дороге на запланированную встречу. «О таких дорогах Советскому Союзу можно только мечтать», – с сожалением констатировали владыки. И вдруг на одном из сложных участков шоссе машину подбросило, перевернуло три раза и поставило вновь на все четыре колеса. Преосвященные даже испугаться по-настоящему не успели. Но теперь их доставили не на встречу, а в советский госпиталь. Всех обследовали тщательно – и военврачи с удивлением заключили: ничего, кроме мелких царапин; все три архиерея абсолютно здоровы.

Митрополит Николай во время неофициального приезда в Санкт-Петербург

А еще владыка Николай признавался, что очень любит тюльпаны, и отовсюду, где бывает, привозит разные сорта, разводит и ухаживает за ними сам, никому не доверяя, просто для собственного удовольствия.

В одну из наших последующих встреч владыка подарил мне изготовленные к 1000-летию Крещения Руси «медали» в квадратных прозрачных пластиковых коробочках. В другой раз пригласил на освящение и возведение креста на купол нижегородского Староярмарочного собора. Было это, кажется, в июле – во всяком случае ярким солнечным летним днем. Народу было много – просто верующие, и живущие в округе, и уже тьма журналистов. Народ стоял поодаль в несколько рядов. Я пристроилась во втором ряду между бабушками в белых платочках. Вокруг владыки вились журналисты, буквально тыча ему в лицо микрофонами. Диктофонов тогда еще не появилось. Я лишний раз к нему не подходила. Вдруг он отвел рукою микрофоны и направился наискосок к толпе. Поздоровался со всеми и обратился через ряд бабулечек ко мне: «Здравствуйте, Наташенька». И тут же: «Не люблю назойливых корреспондентов!»

***

Настоящее доверие и готовность служить Родине прочитывались в глазах будущих бойцов только во время выступлений владыки Николая

Трудно было в начале девяностых загнать мальчишек в армию: безбрежная дедовщина и Чечня заставляли матерей прятать ребят, отправлять в дни весеннего и осеннего призыва сыновей куда-нибудь подальше от места жительства. СМИ очерняли, обливали армию так усердно, что военкоматы шли на любые ухищрения, чтобы заполучить хоть часть новобранцев. В Мулино, Смолино, в Сормово привозили ребят на День призывника. Водили по плацу, давали подержать оружие, показывали спальные корпуса, кормили солдатским обедом. Но настоящее доверие и готовность служить Родине прочитывались в глазах будущих бойцов только во время выступлений владыки Николая. Архипастырь отвечал на все просьбы военкоматов приехать и поговорить с призывниками. Молодежь уже знала, что он фронтовик, восхищалась его умелой стрельбой по мишеням, расспрашивала – и верила каждому его слову.

***

Владыка Николай с детьми

Но самым важным и интересным в моем общении с владыкой Николаем была, наверное, его помощь детям-сиротам. Необыкновенная помощь. Однажды, году в 1991–1992-м, услышала я по радио коротенькую информацию о том, что дети-сироты нижегородской школы-интерната № 1 едут на три дня в гости на праздник Покрова в село Болтинка к «своим бабушкам и дедушкам». Переговорив с дирекцией интерната, я увязалась за третьеклашками и их учительницей. То был первый в моей жизни праздник (теперь самый любимый) – Покров Пресвятой Богородицы.

Оказалось, что тем летом, ломая головы над проблемой, что делать с каждым днем увеличивающимся в геометрической прогрессии числом брошенных детей, социальные, образовательные органы с удовольствием поддержали предложение владыки Николая обратиться за помощью и содействием к сельским священникам. Четыре прихода – сто двадцать сельских семей – приняли по благословению архиепископа Нижегородского и Арзамасского на лето интернатовских воспитанников. Хотя в те тяжелые девяностые годы никто никаких денег им не мог дать на питание детей и за заботу о них.

Четыре прихода – сто двадцать сельских семей – приняли на лето по благословению владыки Николая интернатовских воспитанников

Организовать все это было совсем непросто. Церковь, безденежная и порушенная, только-только начала подниматься с колен. Директор интерната Тамара Петровна Кудесова и «приписанный» епархией к сиротам отец Иоанн, до священства десять лет преподававший сопромат в знаменитом Ленинградском политехническом, немало сел объездили, пока определились с приходами, имевшими возможность и согласившимися взять на лето детдомовских детей.

Ребятишки стали как бы приемными внучатами. Они возились вместе с бабушками в огороде, помогали в саду и на кухне, а по осени копали картошку, мариновали и солили фрукты-овощи на зиму. Все делалось в охотку, без всякого принуждения. Дети исправно и с удовольствием ходили в церковь, учили на радость бабушкам молитвы.

К сентябрю детвора вернулась в интернат, полная впечатлений и любви. Писали «своим» дедушкам-бабушкам письма, рисовали им коровок и свинюшек или цветы в бабушкином палисаднике, отчитывались о школьных оценках, старались порадовать успехами тех, кто отдавал им тепло, заботился о них все это невообразимо прекрасное лето.

Бабушки скучали, звали на Покров – «хоть на два денечка». И директор решила: надо подарить детям возможность повидаться с теми, кто принял их в свое сердце.

Как ждали их в селах, как радовались встрече! Это надо было видеть и слышать. Мне позволили коснуться этого детского счастья: вместе с третьеклашками ехала я на интернатовском автобусе в село Болтинка утром 13 октября. До места было еще километров пять, а уж все село вышло на шоссейный перекресток встречать «своих» внучат.

К одной из бабушек не привезли «ее» Светочку: девочку перевели в другой детдом. Баба Зина тихонько всхлипывала, утирая слезы пуховым платком.

– Да будет тебе, будет, – утешали ее. – Ну, вон у Кати две девчонки. Попроси – чай, дадут одну тебе.

– Не хочу Катиных, – заливалась слезами баба Зина. – На кой они мне, Катины! – и тут же совала «Катиным» девочкам печенье и конфеты, припасенные для «своей» Светочки, и прижимала их к себе, и приговаривала:

– Да мои же вы касаточки, да мои же деточки, да рыбоньки мои дорогие! Приходите завтра после службы. Я тесто замесила: Светочку ждала, пирогов напекла, курчонка ощипала…

– Ну как можно было не привезти детей повидаться! – говорила интернатовская воспитательница Зинаида Евгеньевна Железнова, глядя на совершенно ошалевших от счастья встречи своих воспитанников и «их» бабушек. – Пусть на три дня всего, но за эти часы ребятишки наберутся на целых два месяца радости, тепла и любви – дотерпят до встречи в зимние каникулы.

Меня принимала в своем доме вместе с обретенными летом «внучатами» Севкой и Игорем веселая, крупная, красивая – кровь с молоком! – баба Настя.

– В церковь придем, – хвасталась, – там икона Божьей Матери – это моя. Красивая больно. Батюшка ее на царские врата определил. А Севке уж как та икона по душе – все глядел на нее всегда во время службы.

Щедро накормив постным – душистой картошкой-рассыпушкой, квашеной капусткой да огурчиками собственного посола, выпарив в баньке с березовым веником мальчишек, повела нас баба Настя полями да огородами к русской избе со сверкающим на крыше в лучах заходящего солнца крестом. Церкви в большом, богатом, густо населенном селе не было с конца двадцатых годов – снесли ее тогда новые власти.

Севка с Игорем унеслись далеко вперед. И на подходе к избе-храму услышали мы жизнерадостный перезвон. Билась на ветру черная ряса 22-летнего священника Александра; уверенно, весело сновали руки, создавая основную мелодию колоколов. Ее украшали серебряным подзвоном, вдохновенно, взахлеб, нижегородские третьеклашки Севка и Игорь: еще летом выучил их звонарному мастерству молодой священник.

Лица мальчиков были сосредоточены, щеки разрумянились, синими крыльями херувимов плескались ветром распахнутые детдомовские курточки – и светлое, доброе рождалось в душе от мелодии колокольного звона, от созерцания этих четко очерченных на фоне уходящего дня трех фигурок: высокой отца Александра и маленьких – двух пацанят…

Впервые была я в сельской церкви. А Покров стал с той поры любимым моим праздником. Вышли на крылечко после службы – а кругом все бело. Выпал первый снег… По глинистой скользкой хляби возвращались мы в свою половину села. Девочка наша Вика увязла: сапожки детдомовские засосало. Из ближней избы свои принесли, а уж потом Викины вызволяли.

Баба Настя вышагивала с мальчишками впереди меня. У них были свои, семейные дела, нескончаемые разговоры: «А помнишь? А помнишь? А знаешь?..»

Севка вис на бабе Насте. Ни в церкви, ни на улице не отпускал ее руки. То и дело вспыхивал в морозном воздухе счастливый, лукавый его хохоток. Он, как котенок, успевал по дороге потереться лбом о пуховый бабушкин платок, прижаться щекой к теплой ее ладони. Более степенный Игорь ластился неумело, робко, а баба Настя не скупилась раздавать и тому и другому:

– Солнышко ты мое, золотко мое, сынок, уж как я вас люблю, детки мои ненаглядные, да ведь как я вас ждала!..

– Сыночки мои, родные мои, ну такие ласковые да благодарные, – рассказывала мне потом баба Настя. – Когда весною отец Александр сказал, что ребеночка на лето в дом можно взять, я сразу записалась на девочку, а девочек не хватило. И теперь не нарадуюсь на этих двух мужичков. Они мне и картошку копать помогали, и ростки моркови да чеснока вместо сорняков повыпалывали, и лук мы вместе к зиме в косы плели, и огурцы-помидоры закатывали, и варенье втроем варили. И забор чинили. Муж-то мой помер год назад, а детей своих Бог не дал. Да вот на старости лет сподобил внучатами. Я их жду-пожду: курятник утеплить надоть, – как тут без мужика!..

Она с мальчишками своими до света вставала: порыбачить хотели, а одних боялась отпустить. И на ферму с ними ходила. Больше всего детдомовские коров любили. Сено косить-ворошить научились, кормить буренок да холить, а то и подоить, когда разрешат…

Потом, через много лет, приехала я в Болтинку на праздник Покрова. Там уже стояла настоящая, каменная церковь. Бабу Настю не нашла. Мне рассказали, что старинный, добротный дом ее сгорел, и проводили к небольшой избе на краю села, где живет она теперь. Мы обрадовались друг другу. Опять дымилась на небольшом столе разварчатая картошка, хрустели соленые огурчики, тихо лились неспешные воспоминания…

Оказалось, Севка с Игорем так и ездят к бабе Насте каждую весну – вскопать огород, а каждое лето – собрать картошку, подновить курятник или забор укрепить. И избу эту новую, миниатюрную, после пожара это они, ее взрослые уже внуки, ей построили. А прошлым летом Игорь привез на целых две недели молоденькую жену и полугодовалого сына. Вот радости было бабе Насте!..

Пюхтица. Встреча дорогих гостей

– Ребята ожили, оттаяли после летних каникул в семьях и общения с интернатовским духовником отцом Иоанном, – говорила по возвращении детдомовцев с сельских приходов директор интерната. – В их жизни появились отцы Александры, матушки Варвары, матушки Глафиры, бабы Насти, бабы Кати, бабы Марьи… Засветились глаза детей. Они почувствовали себя кому-то нужными. Стали добрее и отзывчивее. А сколько прекрасного осталось в памяти девочек, которых владыка Николай отправил в Пюхтицу!

Литургия в Пюхтицком монастыре. В центре – Патриарх Алексий II, слева – владыка Николай

Управляющий Нижегородский епархией позаботился и о том, чтобы Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II благословил девочек интерната на пребывание во время летних (а потом и зимних) каникул под крылом монахинь Пюхтицкого монастыря в Эстонии. Девочки не загорали под солнышком на травушке-муравушке. Они исполняли послушания. Кто-то за буренками ухаживал, кто-то монастырскую любимицу лошадь под уздцы водил сена привезти или кирпичей для кладки. Кто-то золотному шитью учился, кто-то просфорки помогал печь.

Три интернатовских девочки по окончании школы поступили в регентский класс. А две стали насельницами Дивеевского монастыря

В дни их пребывания в Пюхтице в монастырь приезжал Патриарх Алексий. Школьницы не спали от волнения, а едва рассвело, убежали в лес цветы луговые собирать. И к приезду Святейшего весь путь его от монастырских ворот до храма усыпан был свежими ромашками, колокольчиками, клевером, иван-чаем… Предстоятель благословил девочек, каждой подарил иконку, с каждой побеседовал. Три девочки потом, по окончании школы, поступили в регентский класс. А две стали насельницами, мастерицами золотного шитья в Дивеевском монастыре.