Три родины и одно духовное Отечество

Виктор Лихоносов с бабушкой Анастасией Степановной

В апреле наступившего года исполнится 90 лет со дня рождения писателя Виктора Лихоносова, лауреата Патриаршей премии 2017 года. Он ушел не так давно, в августе 2021-го.

Мое знакомство с ним началось с книги рассказов «Чистые глаза», которую мне продал за копейки уличный букинист, расстеливший коврик на асфальте. Нет, слышать-то я слышала о Лихоносове и раньше, конечно, иначе не купила бы книгу.

Чего ищет этот молодой автор?.. Он явно не стремится вписаться в идейный контекст эпохи «развитого социализма»

«Чистые глаза» изданы в 1973 году; автору 37 лет, это уже не первая его книга, ему явно сопутствует творческий успех. Но чего он ищет, этот молодой (по писательским меркам) автор?.. Он явно не стремится вписаться в идейный контекст эпохи «развитого социализма»:

«– Грешники, грешники, – со вздохом говорила бабушка им как безнадежно потерянным, – портретов понавешали, а Бога в стол засунули. Подождите, Он вам не спустит.

– Темные люди старики, – скажет маленький Женя, подталкиваемый ЧУЖОЙ (выделено мною. – М.Б.) учительской волей, – книг не читали.

– Темные, да порядок блюли.

Казалось, бабушка жила еще до татар, и всегда была старенькой. Далеко-далеко, за сумрачными холмами, скрылось, как солнышко, время, и только бабушка тянет еще его ветхую ниточку, и сидит вот, живая, у печки, и разве что теперь, в это столетие, распрощается, наконец, с истоптанной землей…

(…)

– Ну скажи мне, – спрашивала бабушка, – у тебя на сердце не бывает такого, что Бог есть?

– Не помню, – честно и виновато отвечал Женя, – кажется, нет.

– Э-эх, дурно-ой, дурной, – стукнула пальцем в лоб бабушка, обиженная тем, что ее внуки несчастны (несчастны, ибо лишены веры! – М.Б.) Это Бог вас по малолетству прощает. Бог дает терпение.

“Ох, бабушка, – хотел воскликнуть Женя, – надоело мне ваше русское терпение. Всех бы вы простили. Вам сядут на шею, и вы везете, и сто, и двести лет еще будете везти, поохаете, да опять, надорветесь, и дальше. Сколько можно”» (Из рассказа «На долгую память»)^[1].

Виктор Лихоносов в юности

Я не знаю, как тогдашняя цензура это пропустила. Наверное, до нее не дошло, что автор и сам пытается ухватить светлую нить закатившегося времени – и вытянуть Солнце Правды.

В сентябре 1968 года Александр Трифонович Твардовский записывает в своем дневнике:

«Стал читать Лихоносова и до конца не мог оторваться. Какой молодец! С любовью, с нежностью и болью пишет ту низовую, окраинную жизнь, жизнь “с коровы”, с базара, с огородца, с пенсий, жизнь, которую не принято ни фотографировать, ни “отражать” в очерках, жизнь без “роли парторганизации”, без всего такого – саму по себе, со всеми отчаянными хлопотами, напряжением, муками, безысходностью – послевоенная жизнь миллионов. Нет, этого уже не заставишь “соображать”, дозировать “светлое” и “темное”, приплетать “руководящую роль” там, где ее попросту нет»^[2].

Ранняя проза Лихоносова – это проза, где нет великих свершений, славных побед и больших людей

Действительно, ранняя проза Лихоносова – это проза, где нет великих свершений, славных побед и больших людей. Есть безвестные люди, несущие свою жизнь как крестное служение; есть праведники, праведностью которых никто не восхищается. Изо дня в день борются они с нуждой, бедой, обидой, изо дня в день проявляют истинно христианские добродетели: терпение, кротость, рассудительность, мудрость, неосуждение. И постепенно нам становится ясно, что на этих лихоносовских праведниках, а не на плакатных героях – держится мир. И сквозь морок человеческой греховности, непритязательного послевоенного быта, сквозь усталость и надорванность просвечивают, наконец, их чистые светоносные души. А свет этих душ есть любовь, и эта любовь исцеляет, очищает, наконец, объединяет людей.

Андрей Васильевич Бывальцев, родной дед писателя по материнской линии

Вот младший из героев рассказа «Родные» Митя – он едет к бабушке своей Арсеньевне на семейное торжество, повод к которому – возвращение под отчий кров его дяди Андрея, долго пребывавшего в чужих краях и много раз переносившего встречу:

«– А ведь уходит целое поколение, – думал он, пристально оглядываясь на все уголки станции, воображая молодость матери и отца и в воображении стремясь отдалиться в замолкшую жизнь не затем, чтобы она повторилась навечно и наяву, не затем, чтобы самому пожить ее трудностями и обидами (их не минует ни одно время), нет, чтобы в минуты этого вещего сна понять и запомнить что-то очень, очень дорогое.

– Уходит целое поколение, – повторил он, поколение русских крестьян. А я уже не такой… да, не такой, как они.

(…)

Митя (…) издалека заметил необычно яркий свет в бабушкином окне. А поближе услышал, как надрывно, всей компанией, тянули в доме старинную песню про Ермака, которую он еще пятилетним ребенком знал наизусть. Там, за сплошной белой занавеской, сидели, раскачиваясь, и пели, и каждый не жалел своего голоса, потому что пел о себе. И как только он войдет с послабевшим сердцем в сени, появится на пороге, к нему кинутся и закричат: “Крестничек, миленький, все-таки приехал!”»

А вот Марея из одноименного рассказа. Кто она? Измученная одинокая женщина, страдающая нервным тиком: «Болеет, кривит ее, видишь. А оно ж знаешь как: умный человек пожалеет, а дурак наорет: чо, мол, рот распялила, как ненормальная», –так говорят односельчане.

Марея – своего рода блаженная, она помогает всем, никому не умея отказать, а из родных у нее остался только брат, и тот издевается над нею и гоняет ее за водкой. Марея ходит на кладбище – жалуется своей матери, плачет на ее могиле. Федя, фронтовик, вернувшийся с войны помешанным, мишень «добродушных» издевательств земляков, Марее как родной. Марея знает, где найти утешение: и вот, она опять рассказывает доброй соседке (которая «давно забросила икону в сарай, перестала бывать в церкви, но никогда не смеется над верующими») – «как ей понравилось в церкви, сколько было народу, сколько ей надавали всего, да как служили всенощную, да как ударили в двенадцать часов в колокол, и батюшка воскликнул “Христос воскресе!”, а люди “Воистину воскресе”, и аж мороз прошел по спине, и многие заплакали, вспоминая погибших мужей, братьев, сестер, детей».

«Виктор Лихоносов на удивление рано, в сравнении со своими сверстниками, одновременно с ним взявшимися за перо, сделался “посвященным” и вернулся домой, в родной русский мир, только-только тогда приоткрывавшийся», – напишет впоследствии Валентин Распутин^[3].

Да, это очевидно: писатель изначально искал этот путь домой. В том же сборнике я прочитала рассказ «Чистые глаза» – еще не зная, что он станет первой частью романа «Когда же мы встретимся?». В первой же части (или рассказе) автор переносит нас из сибирской глуши в столицу, и мы видим, как его заповедные герои вступают в совершенно иной мир. Егор, один из четырех друзей (вчерашних школьников из села Кривощеково на берегу Оби^[4]), – редкий счастливец: он прошел по конкурсу в московскую театральную студию. Егор много читает, с жадностью открывает для себя новый, богатый мир, знакомится с интересными людьми… Но одновременно в его сердце стучится тревога. Вот он оказывается в некрополе Донского монастыря. Проводник-москвич, актер-неудачник, кривляется и хохочет среди могил, а мальчик из села под Новосибирском видит и слышит другое:

«У стены каменный крест растерзанного во время чумы митрополита Амвросия^[5]. Всюду на плитах какие-нибудь слова: “Помяни мя, Господи, егда приидеши во Царствие Твое”; “Чаю воскресения мертвых и жизни будущаго века”; “Не отвержи мене, Господи, от лица Твоего”. Эти полустертые строки как бы шептались теми, кто спал под травой, кому уже ничего от нашего мира не нужно, напоминали живым о том, что все кончается смертью, забвением. Что вы, дескать, топчетесь, стремитесь к славе и благополучию, ради тщеславия творите грех, а зачем? Поглядите, что вас ждет».

Егор чувствует, что не вписывается в окружающую его богемную среду, которая вынуждает его стыдиться «чистых глаз»

Егор чувствует, что не вписывается в окружающую его богемную среду, которая вынуждает его стыдиться «чистых глаз».

«Тут у нас модно теперь все крыть и отрицать, – пишет он другу, – и неважно, что для отрицания нет ни собственной судьбы, ни выстраданной идеи, важно, чтобы кругом знали, что и ты не отстаешь от веяний. Но начинать свою жизнь с отрицания всего и вся я не могу, просто другой я человек с самого детства: дорожу тем, что меня в ком-то и чем-то радует, что влюбляет меня, очаровывает».

Что же радует и влюбляет этого способного юношу? Оказывается, самобытность:

«…в среде, где так много условного, тщеславного, я более всего дорожу ныне людьми самобытными».

Самобытной оказывается Меланья Тихоновна, вахтерша общежития, в котором обитает Егор: он и его подруга Лиза переписывают хранимое ею «благословение»: «Господи, Боже, благослови. От синя моря силу, от сырой земли резвоты, от частых звезд зрения, от буйного ветра храбрости ко мне, рабу Божию…» Егор чувствует, что эти слова, «сложенные кем-то еще при татарах», на секунду поднимают его на своих крыльях:

«Какая красота, поэзия, кротость… Стихи, в которых еще темен и не важен ему смысл, прежде всего, трогает мелодия, светятся образы и видятся люди, которым кстати их произносить. Ни с Паниным, ни с Владькой, ни с Мисаилом они не связывались. Вот на устах Меланьи Тихоновны им в самый раз».

Иван и Татьяна Лихоносовы вскоре после свадьбы. Сына еще нет

В конце первой части Егор принимает решение расстаться со своей редкой удачей, со студией, сулившей сценический успех… Потому что ему нужен не этот успех, а нечто другое.

«Боже, сколько людей, и все такие разные. И жить, и любить, и знать их хочется. “Как можно описывать внешнюю жизнь человека: что он пьет, ест, ходит гулять – когда в человеке самое важное – это его духовная жизнь”. Толстой сказал, Лев Николаевич^[6]. Запомни…» – пишет Егор другу, будучи уже матросом-речником и собираясь в мостостроители-кессонщики.

Дальше, уже в романе «Когда же мы встретимся?», Егору предстоит вернуться к актерской профессии. Он и его друзья-сибиряки – Дмитрий, Никита, Антон, – нащупывая свой путь, столкнутся с людьми пустыми, утратившими, проболтавшими и пропившими себя, но встретятся также и с людьми настоящими, хранителями исторической памяти, культуры, духовного опыта российских поколений. В их жизнь войдет Боля – баба Оля, – которая, по благословению отца, вернулась в Россию из эмигрантского Харбина и принесла с собой… тоже Россию, только ту, одновременно и родную, и незнакомую. Они прислушаются к пронзительным рассказам «Бабиньки» – Таисии Урюмцевой из их родного сибирского Кривощекова. И познакомятся с псковским реставратором Кириллом Свербеевым, в котором угадываются черты хорошо знакомого Лихоносову реставратора и фотохудожника Бориса Скобельцына:

«В Печорах сидели на закате у монастырской стены и говорили о России. Так хорошо, с душою, и будто невзначай касались всего благочестивого, что поглотилось тьмою забвения и что взяло да и вспомнилось. Большое красное колесо опускалось за лесом. И Дмитрий глядел вокруг и думал, что это тоже счастье – от всего вдруг отвлечься и тесным кружком поговорить о России так, как умели когда-то…»

Главное в любимых героях Лихоносова – то интуитивное глубинное знание о себе, которое не требует никаких объяснений и обоснований

Но главное в любимых героях Лихоносова – то интуитивное глубинное знание о себе, которое не требует никаких объяснений и обоснований:

«Егор судил так: может, он и отстал от времени, может, душа его консервативней прочих, умеренней. Но он знал про себя и другое и никому не говорил об этом. Случись что грозное, и он добровольно, в числе первых, пойдет и отдаст все свои жемчужные и простенькие радости, погибнет ли в первый же день, умрет ли от ран – все равно. Этим не хвалятся, но про себя надо знать заранее. Другие, те, кто слишком часто храбрился, и те, кто кричал о застое в жизни, попробуют, может, отсидеться в интендантских обозах, пристроиться в тылу на сцене, а он пойдет в самое пекло».

***

Тема театра и театральной студии присутствует в романе «Когда же мы встретимся?» неслучайно. Юный Витя Лихоносов в драмкружке Новосибирского Дома пионеров играл Хлестакова и Аркадия Счастливцева; его другом был будущий народный артист России Юрий Назаров. Друзья вместе мечтали об актерской карьере. И все было как в начале романа (ранее – рассказа) – только Юрий (Егор) поступил, а Виктор (Дмитрий) нет. Впрочем, он считал, что это к счастью. Уехав на Кубань, будущий писатель закончил Краснодарский пединститут, учительствовал… А потом послал в «Новый мир» свой первый рассказ «Брянские». Рассказ о дружбе своей с парой ничем, казалось бы, не примечательных стариков, Терентием Кузьмичом и Марией Матвеевной, совершенно поразительный в своей бессюжетности и одновременно точности:

«…И вспомню, как хорошо мне было на горе, в отдаленной тишине, среди родной простоты этих брянских стариков, певших мне о трех розных дорогах, о молодости и расставании… И потянет меня к ним».

Иван Федорович и Татьяна Андреевна Лихоносова с маленьким Витей. Перед войной

Через 16 лет Виктор Иванович вернется к своим давним героям, напишет рассказ «Прощание с брянскими». Для чего? Для того, чтобы довести свой гимн русскому крестьянству до высшей точки, чтобы со всея ясностью показать нам его «кротость, правду и милосердие».

***

Проза Лихоносова не принадлежит текущей эпохе: она – обретение цельности времени, неразрывности его связей, неделимости истории

Проза Лихоносова не принадлежит текущей эпохе, какой бы эта эпоха ни была: она – обретение цельности времени, неразрывности его связей, неделимости истории. И человек в этой прозе обретает себя, лишь обретая свою историю, свои корни. Повесть «Осень в Тамани» написана Лихоносовым в 1968 году. Она – о том, как сердце человеческое, будучи «благороднее головы», «чувствует и находит вдалеке родные тени». Два друга бредут по сухой каменистой дороге от Сенной к Тамани и спрашивают себя, почему та жизнь, которая кипела на этой земле веками и тысячелетиями, стала для нас, сегодняшних, как бы несуществующей – ничем: «Где они, все мои предки? Где те песни, те зори, те сны?..» Герой повести сердцем чувствует, что в земле, которую он унаследовал от предков, «еще целы кости ослепленного Василька, Бориса и Глеба»; он вспоминает, что вот по этой дороге девять веков назад бежал от преследователей летописец Никон^[7], что где-то здесь «Большая Медведица провожала в тревожный путь дружину с Тмутаракани на север… И кто-то внимал словам мудреца: “Посмотри, брат, на отцов наших: много ли взяли с собою, кроме того, что сделали для своей души?”» Вот это «…кроме того, что сделали для своей души» будет рефреном повторяться в повести «Осень в Тамани» и станет одним из ключевых смыслов позднейшей лихоносовской прозы.

Прошлое ускользает:

«Идешь будто на поклон к старцу, и знаешь, что старца там нет и в помине, не те, не те годы, странник, но все же просишь тайны и томишься преображением».

Но оно и выходит навстречу, это прошлое –в лице загадочного Юхима Коростыля^[8], то ли юродивого, то ли просто балабола, а на деле – Нестора-летописца Таманского казачества.

«И сам он пробовал написать книгу, – говорит Юхим как бы о своем друге, – но дальше начала у него не пошло. “Богата и славна была наша станица” – и тормоз. Строчек не видел из-за слез. Напишет эти слова, и дальше не может, слезы бегут. Зачеркнет и часами думает, как бы по-другому зайти, с другого конца, чи шо. А рука опять выводит вышесказанные слова, и он, значит, опять в слезы. Вам этого не понять, а я, как историк, чувствую его положение глубоко».

Однако же напрасно Юхим Трохимович думает, что слезы эти нам непонятны.

Прошлое убегает, как Троха – последний скоморох Руси, которого пытается догнать друг главного героя; прошлое уходит по одной из трех дорог, и догоняющий понимает:

«… не догнать мне ни Троху, ни сказок, ни православной простоты, пора раз и навсегда проститься с этой мыслью».

Но на самом деле на этой развилке человек обретает собственную душу:

«То чувство новгородское даром не пройдет. Трохе, может быть, самое большое спасибо. А песен потерянных не вернуть. Слишком много их было у нас, и мы думали, что они никогда не кончатся. Кто может чувствовать родное, тому хватит. Не будем себя стыдиться. Я вот так останусь иногда один, вспомнится это лето, поле, три дороги – и счастлив бываю снова, потому что душа моя отозвалась на самое колыбельное, и, значит, не высохла она, значит, не умерла она в нас и в урочные минуты все та же русская, памятливая. А уж что в душе, то и свято…»

***

Нельзя не остановиться на повести «Люблю тебя светло» (1971), «где Лихоносов каким-то чудом сумел воедино слить слово и музыку, грусть и восторг, гордость и скорбь, жгучую современность и не менее жгучий исторический материал», – так пишет Виктор Астафьев в послесловии к вышеназванной книге «Чистые глаза». «Любящий тебя светло» – так подписывал поэт Николай Клюев свои письма к Сергею Есенину, о судьбе которого размышляет автор, приведя свое alter ego в Константиново^[9]. Но рассказ не о Есенине; тема этой лихоносовской вещи – обретение творческим человеком духовного самостояния, подлинной свободы и подлинной дружбы – духовного родства. Автор погружает нас в писательскую среду конца 1960-х годов, и мы видим, насколько это непросто, сколько соблазнов уводит в сторону. Но, пока не обретешь своих истоков, пока не определишь для себя свои, внутренние правила жизни – не состоишься, не напишешь того главного, что должен написать – «не просто ради себя, а ради того, чему с молитвой служил русский писатель». Старший друг и учитель главного героя Ярослав Юрьевич^[10] напоминает ему о том, что «наша литература с древности несла черты жертвенности»:

«Кто возьмет умом, кто лаской, кто тяжелым портфелем. А тебе – свое (…) Душа отыщет свое. Лет пять назад мы подгуляли и возвращались ночью из Муранова, от Тютчева. Ну, валяли дурака, пели, рассказывали анекдоты, острили (…) И незаметно перебрались к стихам, ночью, при луне, в русской обители мудреца, да все рыцари пера – представляешь, как звучит! И тут Костя после передышки стал в одиночку бормотать “Отче наш…” Начали как-то не слишком серьезно, и за строчкой, за строчкой – каждый присоединился – кончили хором, путая, сбивая и поправляя друг друга. И вдруг! З а п л а к а л и. И от растерянности даже в глаза друг другу заглядывали – не я ли один? Заплакали, не сговариваясь. А я, понимаешь, не мог заплакать, потому что уже плакал много-много раз до этого и часто жил с этим…»

В конце рассказа главный герой, осознающий свое духовное происхождение, сосредоточен на мысли: «О, как бы найти мне то верное слово, которое бы совпало с русской жизнью, непохожею ни на какую другую!». Это слово Виктор Лихоносов искал и находил, и вновь искал всю свою жизнь – да, ради того, чему с молитвой служили его предшественники.

***

Виктор Лихоносов с мамой, Татьяной Андреевной

У Виктора Лихоносова в определенном смысле три родины. Первая – там, где он родился: Западная Сибирь, село (теперь – городок) Топки в Кемеровской области^[11]. Вторая – воронежские степи, село Елизаветино, где родились и выросли его родители – Иван Федорович, погибший на фронте в октябре 1943 года, и Татьяна Андреевна; оттуда они уехали в Сибирь. Третья родина Виктора Лихоносова – это, безусловно, славная казачья Кубань, южный форпост России, земля с богатейшей историей.

У Виктора Лихоносова в определенном смысле три родины

Сибиряки, или чалдоны, – герои ранних рассказов Лихоносова. О Кубани чуть ниже. А Воронежскую свою родительскую родину писатель впервые посетил на 70-м году своей жизни.

«В Грецию и Америку не отъезжал я с таким неведомым чувством, как в забытую (для меня царскую) Бутурлиновскую волость Россошанского уезда. Да, я собирался в родительскую старину, наговоренную мне сосланными в Сибирь хохлами. Да, какая-то неведомая земля с кладбищем всех моих праотцев, с криницей, в которой, как сказала мне двоюродная сестра Маруся, если упереться взглядом в самое дно, показывается ангел (“как белая птица”)»^[12].

Украинских крестьян в воронежские степи переселили граф Александр Бутурлин в царствование императрицы Елисаветы Петровны; «потом достались им советские вожди, обозвали их кулаками, высылали в Сибирь, выбрасывали из вагонов на снег, и вот, к уцелевшим потомкам едет писатель с фамилией, самой распространенной в деревне, но там уже нет кровной родни».

Дальняя родственница по отцу, Зоя Васильевна, все же находится. Виктор Иванович рассказывает ей о своих разысканиях в воронежском архиве, о том, как восстанавливал он, шаг за шагом, родовые связи Лихоносовых, Гайворонских, Бывальцевых, Голычевых:

«– …Почему в старых бумагах все обретает какой-то щемящий смысл?

– Их же нет, и жалко»^[13].

Так вот просто отвечает Зоя Васильевна из старого-старого села Елизаветино под Россошью; а для писателя это самое «жалко» обретает характер неотступной, бессонной памяти и боли. Он входит под своды Бутурлиновской церкви, покупает пучок свечек и зажигает их – как все мы, от чужих, уже горящих свечей, и молится, и поминает, и жалеет всех, кто предшествовал ему на этой земле, кто связан с ним кровными узами. И здесь нельзя не вспомнить слова одного из предков упомянутого выше реставратора Свербеева, тщательно изучавшего свою родословную:

«Драгоценны вековыя могучие связи, и не порываются оне безнаказанно».

***

Одна из самых известных и многими любимых повестей Лихоносова называется «Элегия»^[14]. Герой рассказа, учитель (напомню, что Виктор Иванович и сам учительствовал), совершает своего рода паломничество в село Тригорское, соседнее Михайловскому и осененное посещениями Пушкина. Мир минувшего столетия раскрывается перед ним:

«Взору будто нарочно открывалось все такое, что порождало чудесную зависть. Учитель пришел к ним в гости, и они, давно положенные во гробы по российским губерниям, покорно встали из тьмы один за одним. Они говорили с учителем. Они без смущения признавались в своих секретах, в самых тайных подробностях, и нынче им было легко признаваться. С гордостью пускали барышни в свои уголки, показывая господские пяльца, подушечки, любовные записки. Посмотрите, точно подталкивали они, посмотрите же со вниманием из своего двадцатого века, как мы жили когда-то, в какой обстановке, как были мы молоды, изящны во вкусах и какая природа нас окружала. Вам не завидно? Темна, непонятна вам наша судьба? Вот тут сколько раз мы видели Пушкина, и он нас любил…»

Но мне хочется остановиться на названии этого рассказа. Что есть элегия? Изначально это – лирическое стихотворение, проникнутое грустью, но грустью не ситуативной, не преходящей (скажем, любимая изменила), а всеобщей – грустью о необратимости времени, непостоянстве счастья, неизбежности смерти. Есть еще одно определение элегии: эмоциональный результат философского созерцания. Мне кажется, все, написанное Лихоносовым, элегично. Ведь он – писатель глубокого созерцания, духовного видения, которое сквозь зримое проникает в незримое.

Его положительные персонажи живут не рассудком, а сердцем

«Интеллектуально-логическое отступает у него перед духовно-иррациональным. Его положительные персонажи живут не рассудком, а сердцем», – так сказал о Лихоносове немецкий славист и переводчик Вольфганг Казак^[15].

Это иррациональное всегда держит созерцателя в своей власти.

«Думаю, меня завела в литературу моя пугливая и тоскующая душа. После того как я не попал в артисты и уехал из Новосибирска на юг, все способствовало одинокому созерцанию…» – говорит Виктор Иванович в интервью журналисту и писателю Дмитрию Шеварову (2016 г.).

И дальше переходит к Бунину, проза которого указала ему творческий путь. Подлинная литература есть созерцание, а созерцание есть мудрое смирение, отказ от ослепляющей гордости и «самости»:

«Вот уж наступает отчаянье сроков земных, а не отнимается перед сном ли, на рассвете ли, в дороге или в минуты чтения младенческая робость моя. Сколько пишу, столько и стою на коленях перед классиками» («Одинокие вечера в Пересыпи»).

Да, в прозе Лихоносова постоянно присутствуют и Пушкин, и Лермонтов, и Бунин, и Лев Толстой, и Есенин, и Шолохов с «Тихим Доном». Его встреча и дружба с двумя старейшими писателями русской эмиграции – Борисом Зайцевым и Георгием Адамовичем – это встреча с ушедшей Россией и переживание своего родства с нею:

«Зайцев будто протянул мне руку из уходящего поезда, и я запрыгнул в последний вагон девятнадцатого века» (из того же интервью Шеварову).

Да и они сразу увидели в молодом еще тогда Лихоносове то, что от века делало русскую литературу подлинно русской:

«Мне не только понравилась Ваша книга, нет: я очарован ею. Прочел и внимательно перечитал еще раз: очарован тем, что в книге нет ни одного фальшивого слова (…) Мне кажется, вы – один из тех новых русских писателей, которых Россия ждет, которые ей нужны», – так писал молодому собрату Адамович в 1968 году.

«Обе книжки ваши получил… Прочитал и порадовался: дарованию, свежести вашей и молодости…» – так начинается письмо Зайцева^[16].

Переписывался Виктор Иванович и с Леонидом Зуровым – писателем-эмигрантом, другом семьи Буниных и хранителем их архива. А вдова Бунина Вера Муромцева прислала Виктору Иванович свою книгу о супруге^[17].

И, конечно, нельзя не сказать о том влиянии, которое оказал на Лихоносова его старший современник, прозаик Юрий Казаков. Мне представляется, что это одна группа литературной крови – Бунин, Казаков, Лихоносов; это писатели прозрачного, светящегося слова, они именно через слово, а не через сюжет достигают того, что им необходимо достигнуть, отличаясь от писателей с доминирующим сюжетом (скажем, Тургенева или Астафьева) так же, как картины Константина Коровина отличаются от полотен Ильи Репина; хотя кто же будет спорить с тем, что оба – выдающиеся мастера

***

Но не надо думать, что Виктору Лихоносову на литературном его пути сопутствовал только успех. Людей, глухих к его уникальному голосу, не понимавших или, напротив, очень хорошо понимавших, что именно этот писатель делает, и потому боявшихся, было предостаточно, начиная с его молодости и заканчивая последним перегоном. В своих дневниковых записях Виктор Иванович приводит стенограмму обсуждения таманскими «трудящимися» его рассказа «Осень в Тамани». Недовольных много – по-настоящему слышала и защищает лихоносовский рассказ только одна местная журналистка. А некая учительница вещает:

«…автор часто уводит нас в религиозное прошлое,14 раз упоминает Бога (не поленилась посчитать. – М.Б.), слово “Господи”, обращается к церкви. Я не воспринимаю летописца Никона, кто он такой? Впечатление от автора, что он весь в прошлом, ему жаль того, что было в прошлом. А зачем это, на чем мы будем воспитывать наших учащихся?»

Критики называли Лихоносова «древнелюбом», укоряли его за бегство от советской действительности в поэтизированное прошлое

Критики называли Лихоносова «древнелюбом», «сентиментальным путешественником-мечтателем», укоряли его за бегство от советской действительности в поэтизированное прошлое, корили за пренебрежительное отношение к труженикам, «ничего не знающим про Бориса и Глеба»^[18] (впрямь, зачем советскому человеку эти самые Борис и Глеб?), в том, что слово «Бог» в его устах перестает быть поговоркой или традиционным устойчивым выражением (вроде «Ну, с Богом!»), в том, наконец, что он слишком часто употребляет слово «русский» и «Россия».

«Чем же так опасно русское чувство, кому оно мешает, отчего оно настораживает определенные круги в обществе? Почему заведующий отделом пропаганды Крайкома КПСС Кикило с гневом подчеркивал слова “русский”, “Русь”, а в конце концов запретил печатать повесть “Люблю тебя светло”? Но ведь он действует не сам по себе. Я знаю, какую наводку устраивают некоторые краснодарские писцы и кто именно. Но и из Москвы тоже ветер дует. Он знает веяния в ЦК. До каких-то пор я был как ребенок. Не понимал, чего так ополчились на меня за повесть все “передовые”. И это не кончается…» – это тоже из дневников Виктора Ивановича, датировано 1974 годом.

***

Очень важными в постижении Лихоносова для меня оказались «Записи перед сном» – отредактированные Виктором Ивановичем дневники, начиная с молодости. Их стоит прочитать, чтобы увидеть то таинство, которое постепенно, исподволь совершалось в человеческой душе, чтобы услышать тихие, тишайшие зовы, на которые отзывалась и которым следовала душа будущего автора «Маленького Парижа».

Вот он – мальчик из занесенного снегом сибирского села, с нетерпением ждущий «Литературную газету» с отчетом о съезде советских писателей и, главное, речью Шолохова. А вот – юноша, пытающийся постичь себя:

«Родился ли я грустным или стал таким в разлуке с домом, но меня не покидает журчащая грусть – будто я неотрывно смотрю на картины Левитана» (январь 1960).

В записях 1960-х годов мы видим человека, который предчувствует свой путь, невольно предугадывает свою особую миссию – и знает, что время не ждет:

«Если не начну нынче серьезно писать, потом будет поздно» (1961).

Ему нет тридцати, но он уже знает – и как же тонко знает! – чего именно недостает современной ему литературе:

«Почему в нашей литературе нет ничего (про Волгу, Оку или Обь), похожего на то русское чувство, которое переживаю я в нынче в путешествии? Ничего похожего на великую первобытность жизни?» (1961)

Молодого писателя зовет потерянная Россия. Он чувствует свою миссию – восстанавливать оборванные связи, сделать русскую историю целостной, неразрывной и поставить в ее центр человека. Годы идут, и человек, как летящая с юга домой птица, убеждается: путь выбран интуитивно, но верно. Запись июля 1972 года:

«В Боровске в монастыре какие-то мастерские. Непередаваемое сожаление, что я не жил здесь с детства, не слушал речей простонародья, не погружался в стихию Руси, которую по взгорочкам, речке, по церквам и фамилиям монашек на кладбище остро чувствую. Но все старинное как бы запретно, все осуждается идеологией. В Спас-Загорье жив еще старик, монах Пафнутьева монастыря, отец Амвросий, а в Рябушках – монашка Татиана (…) Амбарные двери, заросшие снизу травой, окна, арочные ворота, стены бывшего монастыря и пустые храмы – все скорбит по живому далекому времени, когда всюду царила Русь, всюду русские почитали родное древо…»

А вот Виктор Иванович уже не так молод – запись 1980 года:

«Если глядеть на дарованную тебе жизнь из времени, когда тебя не было и… не будет потом, жизнь истончается в твоей душе до волоска, и тогда будешь почаще вздрагивать: она от Бога, от тайны! Тогда будешь кроткий-кроткий, как в эти ночные часы ощущения своей временности».

Горький вопрос, завершающий публикацию 2006 года: «Русские ли мы?»

Горький вопрос, завершающий публикацию 2006 года: «Русские ли мы?»

***

Проживший на Кубани с 1959 года по день своей смерти, Виктор Иванович был горячим патриотом этой земли, истинным воином – защитником ее прошлого, ее исторической памяти, пытливым исследователем и летописцем земли казаков-черноморцев. Книга «Русская скорбь», изданная в Краснодаре в 2022 году, собрала немало писем писателя, адресованных власть имущим, датированных как советским, так и постсоветским временем. Общественная позиция русского писателя ясна как день. Он отстаивает дело сохранения исторического наследства Кубани. В письме первому секретарю крайкома КПССС С.Ф. Медунову и председателю краевого комитета по охране памятников культуры Л.А. Солодухину писатель с негодованием говорит о том, что делом этим занимаются не патриоты, те, кому Кубань не дорога: если так пойдет дальше,

«на огромных пространствах края ничто не будет напоминать о жизни народа, который пришел сюда оберегать южные рубежи, строить поселения, поднимать землю, который заложил основы будущего процветания Кубани. (…) В станице Казанской без всякой надобности снесли красивую старинную церковь… Никому не мешали фрески в недействующей Троицкой церкви – их недавно закрасили краской. Почему? Потому что общество по охране (памятников. – М.Б.) больше всех старалось, чтобы стройное сооружение это было поскорее снято с учета!..».

В 1980 году в газете «Советская Кубань» вышла статья Лихоносова «Память народная». В ней он обращается к своим любимым людям – старожилам казачьей Кубани:

«Будьте бережны и внимательны к тому, что уцелело у вас от давнего времени. Не спешите выбрасывать, продавать случайным визитерам (чаще всего спекулянтам) мебель краснодеревщиков, разрывать старинные свадебные платья, черкески, бешметы на кусочки, не отдавайте всякую мелочь детям и внукам на игрушки. Если под стрехой, в сундуке, на этажерке среди книг найдутся перевязанные тесемочкой воспоминания деда, отца, брата, их письма с фронта, с великих строек, со съездов и совещаний, просто с дороги – не бросайте их где попало. (…) Когда строители разбирают отживший дом в станице или в городе, чтобы расчистить место для нового здания, приглядитесь хоть мимолетно, что падает с чердаков и обнажается в расковерканной стене, – быть может, вы будете держать в руках пакет с письмами знаменитого человека…».

В этой же публикации же он призывает земляков (кубанцев вполне можно назвать его земляками) писать дневники и воспоминания.

Конечно, взгляды писателя претерпели определенную эволюцию, которую лучше, наверное, назвать путем развития. В документальном очерке «Ефим Иванович из станицы Удобной» (1979) Виктор Иванович с любовью рассказывает о 92-летнем Ефиме Кияшко – герое войны 1914 года, полном георгиевском кавалере и кавалере ордена Ленина. После революции этот казак перешел на сторону красных, да так и остался до конца своей жизни на их стороне: в хате его висит картина, на которой Ленин читает «Правду». Государь Николай II в этом очерке назван «бесславным». Однако уже там нет большевицкого отношения к прошлому: очевидно, что прошлое своего героя и его товарищей, их служение Отечеству до Октябрьского переворота автор очерка уважает, как и само Отечество. Через 16 лет Виктор Лихоносов напишет:

«Благоговение к помазанникам Божьим непонятны и противны лишь советской интеллигенции, на карачках ползавшей перед партийными вождями и каждое мгновение боявшейся их. (…) Последнего Государя будет жаль во веки веков, а высокомерие книжников и фарисеев, доморощенных советских американцев, местечковых пророков и советников зачтется же когда-то как бесчестие дьявола, который вскормил на погибель “отпавших родством”»^[19].

Впоследствии Лихоносов немало напишет о белых казаках, напишет с огромной любовью и болью; установит связи с их потомками, живущими за границей, призовет возрождающееся казачество «принести цветы к домику, где погиб генерал Корнилов». Но при всем этом Виктор Иванович не раз говорил, что не было у него такой цели – отстоять чью-либо правоту в Гражданской войне. В трагическом прошлом он не находит для себя врагов. Его враги – те, кому сегодня безразлично прошлое, безразличны духовные истоки народа, кто замазывает фрески Троицкой церкви на улице Фрунзе (Гривенской) в Краснодаре, кто боится слов «Бог» и «русский». А что касается цели – мне кажется, ее делает очевидной роман Лихоносова «Ненаписанные воспоминания. Наш маленький Париж» – плод десятилетнего подвижнического труда.

Автор не считает себя судьей своим героям. Он хочет другого: вылечить народную память, смертельно раненую революционной катастрофой

Маленький Париж – это казачий Екатеринодар, переименованный в Краснодар в 1922 году^[20]. Творение Лихоносова – исторический роман, или, как еще говорят, роман-эпопея. Он охватывает большой срок, отражает масштабные исторические события во всем их напряжении и трагизме, он показывает происходящее через судьбы разных людей: старого казака с вышедшим из моды чубом-оселедцем, хранителя традиций и боевого духа черноморцев; лихого офицера из императорского казачьего конвоя; либерального адвоката; самоотверженной сестры милосердия; бывшей содержательницы притона, ушедшей в монастырь; мастера по пошиву казачьих папах; станичного большевика, борца за “новую жизнь”; прелестной девушки-мариинки^[21], которую мы в последних главах найдем древней старухой; роскошной дамы из высшего общества, которой суждено пройти страшные испытания – и смириться, став такой же, как простая, преданная мужу казачка… Автор воистину не считает себя судьей своим героям. Он хочет другого: вылечить народную память, смертельно раненую революционной катастрофой, враждой, ненавистью, клеветой, забвением, разрушением. А главное средство исцеления – любовь. Писатель просто любит всех своих героев, их родную землю, ту жизнь, которая их вскормила, ту культуру, которую решили предать забвению. Лихоносов не оплакивает прошлое, он вводит нас в это прошлое как в необратимый факт нашей (а не только наших предшественников) жизни, он соединяет прошлое, настоящее и будущее в единой точке осмысления человеческого бытия, в точке Вечности. Один из главных героев, отчаянный конвоец Петр Толстопят, прожив немалую часть своего земного срока в эмиграции, после Второй мировой войны вместе с супругой (той самой «простой казачкой» из высшего петербургского общества) возвращается в Россию, в родной «маленький Париж» – Екатеринодар-Краснодар. И не может удержать слез, когда видит советский военный парад… Это ведь по-прежнему воины его Отчизны!

С 1998-го по 2017 год Виктор Лихоносов редактировал замечательный историко-литературный журнал «Родная Кубань».

***

В 2009 году Виктор Иванович опубликовал повесть – или своего рода созерцательное эссе – «Одинокие вечера в Пересыпи». Пересыпь – это поселок в Темрюкском районе Краснодарского края, на севере Таманского полуострова, близ той самой Тамани. Купив там дом, Виктор Иванович перевез в него из Сибири свою стареющую матушку, военную вдову Татьяну Андреевну. Сам он жил с семьей в Краснодаре, но именно дом в Пересыпи стал для него смысловой точкой – точкой уединения и тишины. Всегда живший на людях, в центре событий, споров, всегда за что-то – в том числе и за себя, за право быть собой – боровшийся, он очень в этой тишине нуждался:

«Ночная глушь, пустые холмы за лиманом, безлюдная дорога до Тамани, молчание воды и сухого камыша по-прежнему омывают мою душу кротостью. Бог возвращает нам все, едва мы покидаем свалку цивилизации».

Именно в тишине к нам возвращается прожитая жизнь – так, как будто никуда не уходила, – и мы понимаем, что она действительно не уходила никуда. Глубокой ночью, перебирая книги в шкафу, немолодой уже человек возвращается в «лучшие часы лучших дней в молодости, когда многое еще было закрыто для тебя печатями, и ты летел в счастливых небесах при чтении, о Боже, каких строк, каких страниц!»

В кабинете писателя – фото великой княжны Ольги Романовой рядом с портретом мамы. Фото Виктора Гайворонского

«Одинокие вечера» – повесть о доме и о матери. Дом и мать – то, с чего все начинается и к чему все приходит: недаром Виктор Иванович говорил, что писательское мировосприятие у него от мамы:

«Я вовсю уже печатался и перестал учительствовать, но мне больше всего хотелось, чтобы меня считала писателем моя малограмотная матушка, Татьяна Андреевна. Я об этом пишу и вспоминаю: не то чтобы там хвасталась мною на каждом углу, а потихоньку радовала бы себя тем, что не зря после гибели отца на фронте так старалась поднять меня, выучить…»^[22]

Кроткая труженица, вынесшая в жизни своей тяжкий крест, полная тихой, непоказной любви, Татьяна Андреевна проживает здесь, близ Черного моря, последнюю главу своей жизни: далеко ее родное степное Елизаветино, далеко и Сибирь, откуда она провожала на войну мужа, где растила сына. Теперь она создает для него, знаменитого уже писателя, настоящую крепость, создает именно любовью и неустанной заботой. Приезжая в Пересыпь автобусом, он приближается к своему, крайнему на улице, дому и с волнением смотрит, светятся ли окошки. Светятся, слава Богу – значит, матушка ждет.

«Загляну после разлуки – уютно прибрана моя комнатушка с полками для журналов, столом, подушками на кровати, календарями на белых стенах, с иконописными ликами на листах. Прощальной тоски не было. Без меня матушка наставит банок с вареньем, больших и малых чашек, сумок с покупками: тут и булки хлеба, и сахар в пакетах, и связка новеньких прищепок – пришла, поставила, принялась за другое. Лежат на кухне свежие газеты, которые она никогда не читает, откладывает для меня. В кухне на плите холодный борщ, рыба на сковородке. Весь этот порядок бьет меня всякий раз укором: без меня мать жила целый месяц!..»

Каждый неодушевленный, казалось бы, предмет в доме писателя жив, он имеет душу и вызывает сопереживание

Удивительно, как быт в тексте Лихоносова обращается бытием, как эти банки с вареньем и сковородка с рыбой обретают высокое значение: они – знаки любви, знаки дома, знаки жизни. Каждый неодушевленный, казалось бы, предмет в доме писателя жив, он имеет душу и вызывает сопереживание. Вот фрагмент, который я очень люблю, – хозяин возвращается в дом после зимнего отсутствия:

«Тяжело возвращаться к дикому одиночеству холодной трубы на крыше. Ласковый Малыш не визжал от радости за воротцами: кормился у кого-то чужого. Ветер растаскал из кучи веники по огороду. Курятничек летний пустой, дверца повалена, чашки набиты сором. Сковородка и чугунок горюют под столом, с которого снесло клеенку. Все тихо ропщет мне в душу, все молчит печалью разлуки, как будто обижается на то предательство, которое легко совершает человек к вещам. Солнце белое. Колодец, полный воды, не держит на крышке ведра. Все там, в кухне, в хате, в сарае. Я открываю сарай. Лестницы, бочка, круги проволоки, доски и нерубленые чурки брезжат в погребном сумраке. Нет хозяев! Высокая калина свернулась набок и повторяет за мной; нет? Айва упрекает меня: где же ты был? где был ты, что ты там видел хорошего в городе с газетными киосками и трамваями? Чем увлекался? Звонил дамам по телефону и просил думать о тебе перед сном? Нет? Тогда что задержало тебя так надолго?»

***

Я часто затрудняюсь с определением жанра лихоносовских произведений, особенно поздних (и не я одна, кстати), но «Тут и поклонился» (2016) – это, безусловно, паломнические заметки. Только не просто заметки, а зарубки на сердце. Писатель рассказывает о своем путешествии на Святую Землю. Эпиграф – слова епископа Каллиста Диоклийского: «Походи там, где ходил Иисус Христос». Слова, ставшие заголовком, взяты у предшественников:

«Так игумен Даниил в XI, дьякон Зосима, игумен Варсонофий в XV веке приговаривали после описания какого-нибудь святого угла в Палестине. Теперь и я, дитя советского тления, могу сказать то же. Спасибо Господу, что Он допустил меня на долины и горы Свои…»

Пройти по этой земле вслед за ее великими паломниками, вслед за апостолами и Самим Христом было сокровенным сердечным желанием Виктора Ивановича. Казалось, желанию не сбыться:

«Грешнику, в суете перетершему бабушкины наставления (помните бабушку мальчика Жени из рассказа «На долгую память»? – М.Б.), суждено ступить на землю Христа? Испорченного советского человека Бог допустит к Себе и сложит персты его, и притянет колена его к звезде волхвов^[23] в Вифлееме и ко Гробу в пещере в Иерусалиме? И случилось: 21 ноября я был и молился у Гроба Господня».

Удивительно: встреча со Святой Землей становится для паломника встречей с Россией

И вот удивительно: встреча со Святой Землей становится для паломника встречей с Россией. Верней сказать – продолжением встречи, потому что встреча с Россией – это, по сути, вся жизнь Виктора Лихоносова. В Палестине он вспоминает старинный духовный стих, который матушка его Татьяна Андреевна запомнила, услышав еще в раннем своем детстве, в селе Елизаветино от своей бабушки – то есть прабабушки писателя:

«На Сионской горе, на святой земле, там стояло древо кипарисное; под тем древом Мати Божия почивала. Пришел Сын Иисус Христос: “Мати Моя, Ты^[24] спишь или так лежишь?”»

И далее в этом стихе Мать рассказывает Сыну Свой сон о Распятии, и Сын говорит Ей: «Это, Мати, не сон, а истинная правда». И вот, думается русскому писателю-паломнику, что все его предки, пребывающие сейчас «в невесомых селениях», и живущая еще на земле его матушка Татьяна чувствуют сейчас, по каким камням он ходит…

А еще нужно прочитать новеллу Лихоносова «Стопа апостола» – как привезли в июле 2006 года в Тамань «косточку нетленной стопы» апостола Андрея Первозванного, привезли как священную тишину, в которой можно было побыть людям…

***

Виктор Лихоносов. Фото Виктора Гайворонского

В «Одиноких вечерах» Виктор Иванович рассказывает, как устроил своей матушке поездку в Сибирь, где прошли годы ее молодости, куда не вернулся с войны ее муж, где она, овдовев, растила сына:

«И не толкнулась ли в буковках, набранных на памятнике погибшим сибирякам, отцовская душа в тот миг, когда матушка пальцем провела по его фамилии? Как все сказочно! Могилы его нет на земле, и только тут, среди тысяч таких же выписанных в военкомате из бумаг сибиряков, в виде буковок похоронен он.

– Что, мам?

– Съездили в Сибирь, теперь душа будет болеть…»

Но могила артиллериста Ивана Лихоносова на земле была и есть.

Подробности его гибели и фотографию братской могилы Лихоносов-младший получил… через 74 года после того дня. Вот как он сам рассказывал об этом… своей уже покойной маме на кладбище в Тамани:

«…После тебя, мам, из Запорожья добрый человек прислал фотографию братской могилы в селе Зеленый Гай. Там в списке отец наш. Иван Федорович… А недавно… Ты же по отцу Бывальцева, а по матери Гайворонская… Один из Гайворонских нашел меня, он в Саратове живет, при храме звонарем… И вот он передал документ на отца… Оказывается, отца представляли к ордену Красной Звезды. За месяц до того, как ему погибнуть. Вот. В бою один остался, стрелял из пушки и подбил танк… А мы не знали. Или я забыл? Мне уже за восемьдесят… Тебя нет, а меня Патриарх наградил премией, вручали в храме Христа Спасителя. Вот такого ты растила сыночка… В Пересыпи хожу по углам – и везде ты со мной. Настя с детьми часто живет там. Илюша большой уже. А Ваня родился после тебя, в декабре…»

Виктор Лихоносов и его родственник Виктор Гайворонский – тот самый, из Саратова

Виктор Григорьевич Гайворонский, художник-график, троюродный племянник писателя по материнской линии и одновременно родственник по отцовской, уроженец вышеупомянутого воронежского села Елизаветино, ныне сотрудник службы охраны Саратовской епархии. Несмотря на дальность родства, он хорошо знал Виктора Ивановича и его близких, бывал у них в гостях в Краснодаре. У него целая библиотека книг Лихоносова с авторскими дарственными надписями, и он оказал мне большую помощь в подготовке этой публикации.

– Виктор Григорьевич, расскажите, как вышло, что вы помогли Виктору Ивановичу узнать подробности смерти отца-фронтовика и прочитать наградной лист?

– Изучая свою родословную, я вышел на Ивана Федоровича Гайворонского, директора совхоза в Липецкой области – он доводится мне троюродным дядей. Его сын, Игорь Иванович Гайворонский, давно живет в Израиле. Мы стали переписываться с Игорем Ивановичем, моим четвероюродным братом. Оказалось, он, в связи со своей тамошней работой, имеет доступ к электронным архивам, связанным с Великой Отечественной войной. И несмотря на то, что кровной связи с Лихоносовыми у него нет, он нашел там след земляка, человека, происходящего из наших воронежских родовых мест. И я отправил все эти сведения Виктору Ивановичу. Это было в 2017 году; сыну фронтовика шел 82-й год.

В родном Елизаветино, в заброшенном доме тетки писателя по отцовской линии Татьяны Федоровны, Виктор Григорьевич нашел снимки, которые я здесь привожу. Они (кроме, возможно, самого раннего) уже публиковались, но в них очень хороша видна и личность творца, и его происхождение.

***

Я заметила главную черту произведений Лихоносова: они как бы не заканчиваются. Они просто в какой-то момент останавливаются. Или затихают. То есть уходят в тишину. И в этой тишине читатель делает следующий шаг, следующий вдох… И понимает, и чувствует, что идет по России и дышит – ею.

Я заметила главную черту произведений Лихоносова: они как бы не заканчиваются. Они просто в какой-то момент останавливаются

Россия – понятие не только географическое, историческое, этнографическое. Россия – это глобальное духовное понятие. Глобальное – потому что для всего мира имеет именно духовное значение. Но постичь это необходимо, прежде всего, нам. И не нужно думать, что это совсем просто, что это может происходить на уровне поверхностных эмоций или лозунгов. Духовное постижение России требует огромного труда. Именно этот труд завещан нам писателем Виктором Лихоносовым.